Злые духи полностью

– Анна Романовна… вы не поймете, может быть… вы не поверите… когда я увидел вас в первый раз, я почувствовал какую-то дикую страсть к вам… Знакомиться… искать вашего внимания я не мог – ваш отец не пустил бы меня на порог своего дома… а я с ума сходил, думая о вас… люди сплетничали… а отец твой…

– Давайте мне векселя: уже поздно.

– Простите меня… не отталкивайте… неужели вы не видите, что я сознаю весь ужас своего поступка. Поймите, что я теперь бог знает что дал бы, чтобы вернуть все, молить вас… просить, если возможно, простить меня. Месть сладка; я столько лет ждал ее, наконец получил возможность мстить; я отдал эту возможность за счастье обладать вами и в конце концов отомстить себе. Анна Романовна, простите меня, скажите, чем я могу загладить свой чудовищный поступок!

– Перестаньте, дайте мне векселя, мне пора домой.

– Есть у вас капля жалости? И самому ужасному преступнику прощают преступление, совершенное в порыве страсти… ну простите же… простите…

И Григорьев рыдает, опять опустив голову у ее ног. Аня стоит неподвижно.

– Это тоже входит в программу? Если да, то я потерплю еще пять минут, – говорит она холодно.

– Оскорбляй меня, издевайся надо мной! – говорит он, рыдая. – Я сам все погубил! Я бы мог, может быть, добиться твоей любви, а теперь… мне остается только умереть…

– Умереть легко – жить трудно, – вдруг вырывается у Ани.

– Да, да – без тебя! Без твоей любви, при сознании, что ты ненавидишь меня – легче умереть.

– Пустите меня домой, – просит Аня с тоской.

– Послушай, – вдруг, поднимаясь с колен, говорит он, – а если бы эти векселя принадлежали другому, и этот другой был отвратительный, грязный старик, и он потребовал бы тебя, и твой отец продал бы тебя ему, как он продал мне…

– Отец! – вдруг выпрямляется Аня. – Отец мой не знает, что я здесь, слышите: не знает… он никогда бы не согласился… это я сама, сама! Он этого не знает, не должен знать никогда, никогда!

Она вскакивает.

– Не смейте ему этого говорить! Не смейте намекать! Он не знает. О, боже мой, он не знает ничего.

И Аня ходит по комнате, ломая руки.

– Я ничего не скажу ему, – тихо говорит Григорьев, смотря в сторону.

Аня прислоняется к мрамору камина пылающим лбом.

– Анна Романовна, – тихо, едва слышно произносит Григорьев, – позволите ли вы мне иногда… редко… видеть вас…

– Отпустите ли вы меня домой! – поворачивается Аня к нему резким движением. – Я вам говорю, что мне пора, что у меня больная мать, которая будет обо мне беспокоиться.

– Дайте мне возможность видеть вас. Я давно разошелся с моей женой… я разведусь с нею… может быть, потом… потом…

– Я положительно не понимаю, что вы хотите от меня! – вдруг раздражается Аня, топая ногой. – Ничего не понимаю… Я должна, может быть, плакать… я не знаю, но у меня нет слез. Я не знаю, что сделала бы другая на моем месте: может быть, убила бы себя, может быть, вас – не знаю. У меня одна мысль – уйти и не видеть вас никогда…

– Аня, я не могу не видеть тебя, пойми – не могу. Ни одна женщина так безумно не влекла меня к себе, как ты. Я не в силах теперь отказаться от тебя… скажи – могу я иногда видеть тебя, хоть издали…

– Никогда! – вдруг с ужасом восклицает Аня.

– Что ты делаешь со мной! Ведь ты, ты одна теперь существуешь для меня! Я за обладание тобой готов на все, на все, даже на преступление. Я понимаю, что бесполезно просить… умолять…

– Отдайте бумаги!

Он медленно подходит к столу и, достав вексель, протягивает ей.

– Это один. Папа говорит, что их десять – где же остальные?

– Вы будете приходить за каждым из них.

Аня, шатаясь, садится в кресло и дикими глазами смотрит на Григорьева.

– Я сказал тебе, что готов на все, даже на преступление, чтобы видеть тебя, не потерять так… сразу, – говорит он, смотря в сторону.

Аня молчит. Все вихрем кружится у нее в голове. Как, как это? Шутит он, что ли?

– Но ведь это подлость! – бормочет она.

– Эх, не все ли равно, – машет он рукой, – я просил, молил… все равно, любви твоей мне не видать – я это понимаю… Так буду хоть целовать тебя, – ударяет он кулаком по столу. – Тебя отец насильно выдал за меня замуж – ты согласилась на эту сделку. Я тебя люблю, считаю своей женой и требую тебя к себе «по этапу».

Аня поднялась – бледная и спокойная.

– Дайте мне мою шляпу, – говорит она, аккуратно складывая и пряча вексель в сумочку.

– Что ж ты молчишь?

– Что же мне вам сказать? Я слышала, что у воров и разбойников есть «каторжная совесть», а у вас нет и ее.

Аня идет к двери, на ходу надевая шляпу.

– Ты придешь? – вырывается у него бешеный крик.

– Конечно, приду, – поворачивает она к нему голову, – только, кто гарантирует мне, г-н Григорьев, что вы будете аккуратно платить.

– Вам придется поверить на слово. Вы придете завтра?

– О нет! Нет! Только не завтра!

– Когда?

– Не знаю… скажу по телефону… потом! – И Аня почти бежит к двери.

– Вот вексель, папа.

– Один, что это?

– Я должна приходить за каждым отдельно.

– Почему, – со страхом поднимается с дивана Роман Филиппович.

– Так, его фантазия…

– А отдаст он остальные?

– Должно быть, отдаст…

Роман Филиппович со страхом смотрит в лицо дочери.