Злые духи полностью

– Затушите электричество, так у камина лучше. – Она глубоко усаживается в это мягкое широкое кресло и со вздохом протягивает ноги к огню.

Григорьев колеблется несколько минут и опускается на ковер недалеко от Ани.

Несколько времени оба молчат.

Аня смотрит на огонь. Она всегда любила сидеть у печки или камина – любила это с детства.

Сестры говорили ей, что видят в пламени какие-то фантастические существа – из сказочного мира, но ее детство прошло без сказок. Мать не давала ей их читать, считая это вредным. Сестры – читали. К тому времени, как они подросли, мать изменила свое мнение под влиянием какого-то нового немецкого авторитета по педагогии, да они еще раньше читали их потихоньку.

Сестры читали многое потихоньку, а она была слишком добросовестна: ей и в голову не приходило прочесть что-нибудь запрещенное.

Какое «сухое» было ее детство! Даже игры у нее были все научные.

Может быть, от этого она такая и сухая. Она никогда не влюблялась, как ее сестры, никогда у нее не было желания пококетничать, пофлиртовать; если она замечала, что кто-нибудь из знакомых мужчин начинал ухаживать за ней, она удалялась, избегала… Ей все это казалось таким глупым и пошлым, а потом, когда отец начал «просвещать» ее, – отвратительным.

Мать отняла детство, отец – грезы юности.

Впрочем, это, может быть, было к лучшему, будь она не такая «каменная», как говорят сестры, она может быть не смогла бы сделать то, что она сделала. А если бы она любила кого-нибудь, что бы тогда было?

– Анна Романовна, о чем вы так задумались? – слышит она тихий вопрос.

Она слегка вздрагивает и говорит дерзко:

– Какое вам дело?

Странное чувство какого-то удовлетворения охватывает ее. Она никогда никому не решилась бы сказать дерзость, обидеть… а тут вот захотела сказать и сказала.

Она даже посмотрела с любопытством на Григорьева.

Он сидит на ковре у ее ног и смотрит ей в лицо.

– Мне бы хотелось знать, что вы сейчас думали. На вашем лице промелькнуло столько различных выражений – вы так красивы, Аня, и я вас так люблю.

– Послушайте, Федор Данилович, я, когда шла сюда, хотела вас спросить, почему вы все говорите мне о какой-то любви? Вы, кажется, человек неглупый, можете же вы сообразить, что никто вам не поверит.

– Я знаю, что вы не верите, потому что вы составили понятие о любви по романам для девиц. Но, может быть, вы читали книги для взрослых? Вам никогда не случалось читать, что существует страсть? Страсть, которая готова на все. Эта страсть совершает преступления, но и заставляет прощать их.

– Хорошо, но если объект вашей страсти не хочет, не желает ее?

– Тогда берут то, что хотят, преступлением или силой, а если не удается – умирают.

– Не понимаю.

– Я знаю, что вы не понимаете… Вот я хотел мстить вашему отцу. Он валялся здесь у моих ног, и я торжествовал. Мне было не жаль его, но когда я подумал о его семье, я вспомнил мою мать и решил, что порву векселя и тем кончу всю эту историю: мне довольно было его унижения.

Если бы вместо вас он послал вашу мать, сестер или брата – ведь я бы отдал эти векселя. Но он судил меня по себе – он послал вас!

– Не смейте говорить о моем отце.

– Хорошо, я не буду говорить о нем… Я прекрасно знаю, отдай я вам тогда векселя, вы бы были мне благодарны, хотя в душе считали бы меня все равно мошенником. Вы взяли бы векселя и ушли бы – ушли навсегда – были бы для меня потеряны… а я, пойми, я не мог жить, не видя тебя… мне надо целовать тебя, чувствовать тебя в своих объятиях… последний раз, когда я отдал тебе вексель за одно пожатие твоей руки – думал увидеть на твоем лице хоть искру прощения… Аня, Аня, какую казнь я себе устроил. Я противен, жалок сам себе – и не могу от тебя оторваться… – И Григорьев закрыл лицо руками.

– Федор Данилович, можете вы сделать мне большое удовольствие? Не говорите вы мне о страсти и о любви, имейте деликатность не заставлять меня это выслушивать… Сегодня вы еще приличны, а то иногда вы несете такую… ну, как это выразить – такую «поэтическую порнографию». Можете вы говорить иначе?

– Как же я должен говорить?

– Ну, хоть так, как вы говорили со мной при первой встрече. Вы были купец – я товар, – с насмешкой говорит Аня, – и, уверяю, мне было легче с вами.

– Вам было легче? – спрашивает он, смотря в огонь.

– Да.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему… Я думал, что, говоря правду, я не так буду ненавистен вам.

– Я в эту вашу правду не верю и не понимаю, как можно любить женщину, которая, как я, продает себя за деньги!

– Странная вы, – произносит он, не смотря на нее. – Разве вы не слыхали, не читали, как мужчина жертвует всем: честью, долгом, состоянием женщине, прекрасно зная, что эта женщина не любит, не ценит, может быть, ненавидит его – и одни его деньги нужны ей. Зачем далеко ходить: ваш отец…

– Я вас просила…

– Простите.

Аня сидит молча несколько минут, облокотившись локтями на колени, потом говорит:

– Все это странно и непонятно – и мне кажется таким диким. Если бы я была мужчиной, я не могла бы любить продажную женщину…

– Да понимаете ли вы, что вы говорите! Как вы можете сравнить себя с этими женщинами!

– Да чем же я для вас лучше?