Злые духи полностью

– Нас всех? – тревожно спрашивает Аня.

– Да. Папа отказал мне и Лиде в деньгах. А нам нужны платья, скоро бал у Платоновых. Лида с этим помирилась, она теперь так занята своей любовью к этому лохматому музыканту, что помирилась, – ей не до бала, я мириться не желаю, я хочу ехать на этот бал, папа обещал! Платье будет стоит какие-нибудь пятьдесят-шестьдесят рублей.

– Странная ты, Оля. Если папа отказал, значит, у него нет денег.

– А ты, «блаженная», в этом уверена?

– Да, уверена. Даже на хозяйство он мне этот месяц дал очень мало, у нас долги в лавках, и я не могла заплатить жалованье прислуге.

– А скажи мне, куда он девал деньги, полученные за процесс Арнольдсона?

– Процесс еще не кончен…

– Нет, он кончен, это всем известно, и отец третьего дня получил двадцать пять тысяч.

– Третьего дня! Ну, значит, отец не успел вчера дать нам денег.

– Мы с Петей сегодня утром говорили с ним и требовали денег. Он выгнал нас и сказал, что он не даст ни копейки.

Аня бледнеет.

«Что же это, – мелькает в ее голове, – ведь отец, имея деньги, мог выкупить оставшиеся векселя». Дрожь охватывает ее, дрожь негодования.

– Это, наверное, неправда, отец сказал бы мне. Вам он мог отказать в деньгах на удовольствия, но мне нужно на необходимое.

– Послушай ты, – соскакивает Оля со стола, – ты представляешься святой невинностью или ты совсем дура?

– Что такое?

– Разве ты не знаешь, что отец просаживает массу денег на какую-то певичку, наделал долгов, и все деньги наверное уйдут на эту дрянь!

– Господи, да откуда ты-то знаешь это? – с ужасом спрашивает Аня.

– Все знают, все говорят, только вы с мамой сидите за своими педагогическими книжками и ничего не знаете. Это возмутительно! Мы не можем позволить себе пустяшного развлечения, а какая-то публичная женщина получает бриллианты! Нам никогда нельзя воспользоваться лошадьми, а эта дрянь катается по набережной в нашей коляске…

– Я больше этого не желаю! – топает Оля ногой. – Мы с Петей ему сегодня объявили, что, если он будет стеснять нас, мы расскажем маме!

– Ради бога, только не маме! – глухо говорит Аня.

– Конечно, маму жалко, нам не хотелось бы ее волновать, но нельзя же позволить «этой» обирать нас! Мы вчера так и решили: ты должна поговорить с отцом; посоветуй ему не притеснять нас, а не то мы скажем маме. Надо же нам как-нибудь охранять наши интересы. Нельзя же допускать такое безобразие!

– Да, да, Аня, я получил деньги, но, видишь ли, мне пришлось почти все отдать кредиторам. У меня остались пустяки… вот возьми пятьсот рублей… ты говорила, что у тебя там что-то не хватает по хозяйству, да дай это Ольге на платье она там рвется на какой-то бал.

– Отец, – с трудом произносит Аня, – заплати Григорьеву.

– Видишь, дорогая, у меня нет… осталось всего три тысячи, честное слово – три из всех денег и они мне необходимы на одно важное дело… впрочем, я писал уже Григорьеву – он не берет… ему нравится куражиться – мер– завец!

– Как же он может отказаться отдать векселя, раз за них платят деньги?

– Ах, Аня, он может потребовать уплаты при свидетелях, дать знать Сливенко… имя которого на векселях… и вообще все испортит.

– Хорошо, отец, делать нечего, только ты эти три тысячи отдай мне, а то мы опять сядем без денег к концу месяца.

– Невозможно, Аня. Мне нужны эти деньги… у меня дела.

– Отец! Что ты делаешь, – вдруг не выдерживает Аня, – ведь ты дал мне слово и вот опять…

– Это возмутительно! – срывается с места Роман Филиппович. – Есть у вас совесть?! Травят, травят со всех сторон. Родные дети устраивают шантаж! Да что это, наконец! Вы – взрослые и живите сами, как знаете, работайте сами на себя. До каких лет я должен содержать эту ораву, отказывая себе в счастье, в последнем клочке счастья!..

Довольно! Делайте что знаете – я уеду! Мое терпение лопнуло! Что вы от меня хотите?

– Ради бога, тише, тише… – с мольбой твердит Аня, – мама услышит.

– Пусть слышит! И ей я скажу, что не могу терпеть больше! Не могу терпеть ее вечных сентенций, ее нотаций, ее вечного противодействия мне, мне противно ее желтое лицо, ее холщовые рубашки! Ее любовь ко мне!

– Замолчи, отец! – хватает его за руку Аня.

– Как ты смеешь!

– Смею! Сам знаешь, что смею.

Несколько минут они смотрят друг на друга с нескрываемой ненавистью.

– Почему же ты смеешь? – сжимает кулак, но тоном ниже спрашивает Роман Филиппович.

– Сам знаешь, – гордо говорит Аня. – Давай мне эти три тысячи! Мне нет дела, что на них ты покупаешь себе любовь! Я хочу расплатиться с мелкими назойливыми долгами… я хочу отправить маму на юг… Давай!

– Эти деньги мне нужны! Ступай сейчас вон! Довольно!

Аня стоит неподвижно. В ней вдруг сразу словно все упало. Она больше не может кричать, спорить, требовать. Она так устала, так ей хочется покоя, покоя, а лучше бы – смерть.

Она поворачивается и идет к двери.

Роман Филиппович видит ее остановившиеся глаза, ее застывший в страдальческой гримасе рот и схватывается за бумажник.

Отдать ей эти деньги?