Злые духи полностью

Ах да – недавно соврала тетке, что я влюблена в Алешу.

Но ведь я это сказала, чтобы отвязаться от расспросов. И зачем люди лгут?.. Виктор Александрович Загорский – артист. А на самом деле Василий Моисеенко. Но это ложь невинная, детская.

А бывает ложь систематически – злая.

Впрочем, я об этом совсем не собиралась писать. Это так не важно… А отчего это мне кажется таким неважным, когда весь мир считает это каким-то краеугольным камнем в жизни женщины?

Я действительно, кажется, на людей не похожа.

Они живые – я мертвая.

А совсем ли я мертвая? Может быть, не будь на мне чар злого духа – эта летаргия прошла бы, и я ожила?

Во мне недавно шевельнулось живое чувство – чувство жалости.

Странно и непривычно сжалось сердце – совсем как во сне, когда я чувствую себя такой доброй и хорошей, когда я всех люблю, всех жалею и с Таисой в каких-то садах, обнявшись, гуляю.

А пожалела я дядюшку Игнатия Васильевича.

Знаю я его три года и внимания на него не обращала, а тут словно дружба какая-то с ним, или заговорщики мы.

Странный он мне совет дал. В наш век нелепостью все это выглядит, но отчего не попробовать – хуже не будет.

Занимает только меня одна мысль: если человек в Бога не верит, так как же он тогда в «это» верить может?

…

Ведь тогда песчинки, лоскуточки пестрые, без воли по ветру летящие, хорохорятся.

Ах, как все это оказалось жалко и глупо – плохой балаган, больше ничего.

Повез меня Игнатий Васильевич в какую-то трущобу около городских боен.

Все было проделано – и опросы, и пароли у разных дверей и люков.

Обстановка хорошая – хоть в любую оперу или балет, но она на меня как-то мало подействовала. Все время чувствовала себя в театре, и душно было под капюшоном. Возвращаясь назад почти целую версту по грязи (автомобиль мы оставили на Обводном канале), мы шли молча.

Садясь в автомобиль, я засмеялась.

– Не понравилось? – спросил он.

– Нет, ничего – забавно, – ответила я. – Но знаете – это не для русских.

– Прошу вашу мысль пояснить, многоуважаемая Варвара Анисимовна.

– Русскому человеку трудно быть демонопоклонником. Вспомните русского черта: жалкий, обманутый, всегда посрамленный – какой уж тут страх и уважение к нему.

– Говорят, есть-с и русские сектанты в этом роде.

– У них, наверно, что-нибудь иначе, а тут словно перевод с иностранного.

– Значит, никакого впечатления?

– Никакого. Впрочем, если хотите, немного противно.

– Потому что это, так сказать, «малое раденье», а большое, как я вам докладывал, с жертвой-с.

– Нет, увольте.

Мы помолчали.

Я смотрела на него, и лицо его при беглом освещении уличных фонарей было такое же, как всегда, деревянное.

– А неужели правда – эти «большие радения?»

– Правда-с.

– А не боятся попасться?

– Как и в Средние века, труп подбрасывается…

…

…

…

…

Он сказал это так спокойно, что мне стало жутко, и я задумалась.

Неужели, дойдя до такой точки в сторону зла, можно найти счастье?

А может быть, он прав. Отдавшись злу, как бы отрезаешь себе «будущее» – остается «настоящее» – в маленьком, коротком размере земной жизни, приблизительно не больше семидесяти лет, и если этим ограничиться, тогда конечно, эти года надо «жить» так, чтобы быть счастливым, хотя бы ценой преступления. А чтобы довести себя до того, чтобы это не мучило – надо дойти до конечной точки зла. Если уж вертеться в ограниченном, маленьком пространстве, надо быть злым. Добрым можно быть на просторе и на свободе.

– Игнатий Васильевич, но скажите мне: мне-то лично зачем все это? Ведь вы знаете, какой злой дух мною владеет, чем мне может помочь тот идол, что я сегодня видела и перед которым я стояла на коленях?

Вдруг я услышала смех, глухой отрывистый и такой странный, что я вздрогнула, потому что не могла представить себе, чтобы полковник мог смеяться, но смех был короток.

Опять наступило молчание.

Автомобиль мерно покачивался, и полковник все так же сидел навытяжку. Вдруг он как-то странно дернулся, оживился, задвигался, словно гальванизированный труп, и заговорил быстро визгливым, не своим голосом:

– И мне, и мне не могут помочь! Вам можно… любовный напиток, заговор… опоит вашего там… Просто-просто! А я?.. А что мне? Я хочу птичьего молока в бокале из лунного света! Даже этот идол не понимает, чего я хочу!

Девушка! – вдруг крикнул он резко. – Девушка, какая ты счастливая! Я тебе устрою твое дело… Варя, Варюшка! Племянница моя милая, бедный глупый ребенок – ты одна понимаешь… одной тебе во всем свете я говорю…

Он кричал так громко, что я с испугом закрыла ему лицо муфтой. Я дрожала.

От моего движения он сразу успокоился.

Посидев несколько секунд неподвижно, он отвел мою муфту от своего лица и, взяв мою руку, почтительно поцеловал.

Передо мной опять был тот же Игнатий Васильевич, которого я привыкла видеть.

– Страшно извиняюсь, Варвара Анисимовна, и прошу вас забыть-с мое совершенно не корректное поведение. Это-с наш нервный век.

Позвольте мне сказать вам, что вы совершенно правы, и «это»-с ничему помочь не может. Вот и извольте устраиваться, когда разочаруешься даже в дьяволе-с.

Положение безвыходное-с. И остается одно-с.

– Смерть? – спросила я.