Злые духи полностью

– Нет-с – этого слова не говорите, – вдруг опять задергался он. – Я-с не верил, ни во что не верил, как большинство-с, в наш век… И туда-с, где мы сейчас были, пошел-с так, из любопытства, за сильными ощущениями… И, в их науку входя, увидал, что не суеверие-с, не пережитки, а правда-с, фактами убедился и должен был поверить. А поверив в «это», нельзя было отрицать и «другое-с» и… и… – Он опять задергался. – Я, значит, должен-с «ответ» оттянуть-с елико возможно-с… Мы об этом говорить не будем.

Мы опять замолчали.

Подъезжая уже к дому, полковник проговорил глухо:

– А не желаете ли вы попробовать паллиатив? Жалкое средство.

– Что такое?

– Гашиш.

Отчаянно болит голова и тошнит.

Видения? Да, видения, но какие?

Лиловые сады с лиловыми беседками под красным небом и серебряные козы на длинных, длинных ногах…

Стоило из-за этого проваляться целый день в таком скверном состоянии – эфир нюхать куда лучше, хотя тоже бесполезно.

– А, может быть, привыкнете? – спросил меня Игнатий Васильевич.

– А вы довольны этим средством?

– Нет-с, мне не помогает.

– Ну так и не стоит.

Теперь полковник часто заходит ко мне. Зачем – я не знаю. Мы все время почти молчим.

Ему тоже, верно, легче со мной, как и мне с ним.

При нем у меня, сквозь туман моих чар, являются мысли другие. Вот недавно я книгу взяла и зачиталась, сама даже удивилась.

Так вот сидим мы с ним по целым часам – я вышиваю, а он в окно смотрит.

Отец, несколько раз застав его у меня, спросил:

– Чего полковник повадился?

– Не знаю.

– Не денег ли занять хочет? Верно, Клавдия не дает.

Я промолчала.

Да и действительно, мне кажется, что сам полковник не знает, зачем он ко мне ходит.

Странно: у меня иногда является желание и ему про себя рассказать, и его расспросить, и я начинаю понимать Алешу, что его брала досада – зачем я молчу.

Чем больше я думаю, тем чаще мне приходит в голову вопрос: а почему я во сне другая?

Не оставляет ли меня во сне злой дух.

Сегодня опять снилась мне Таиса. Я ее целовала, и сидели мы с нею на полянке перед каким-то белым монастырем.

Полянка была зеленая и вся в полевых цветах. Обе мы были повязаны белыми платочками, и было так просто, хорошо и радостно, и я ей говорила:

– Таичка, сестричка, – я домой не пойду, тут с тобой остануся, а Леонида я совсем не люблю.

И вправду, я его не любила.

А она смеется так ласково, в конец косы зеленую ленточку вплетает и на меня из-под платка так весело и лукаво поглядывает.

Странные вещи иногда снятся.

Вчера Игнатий Васильевич предложил мне кататься.

Ездили на острова. Снег почти стаял, кое-где травка видна, и небо вечернее прозрачное… Вспомнила Алешу. Когда возвращались, полковник предложил мне заехать в конюшню – нового рысака посмотреть. Я было согласилась, потом вспомнила и отказалась, полковник даже не спросил меня, почему, да я думаю, его это и не заинтересовало.

Как с мертвыми легко дело иметь!

Сегодня, просидев у меня весь вечер и промолчав, он, прощаясь, спросил:

– Не наскучил ли я вам, многоуважаемая Варвара Анисимовна?

– Нет, мне с вами легче.

– Благодарю вас, и мне тоже.

– Что?

– Легче-с. Если позволите зайти к вам и завтра, имею на этот раз желание спросить совета у вас.

Мне жалко полковника.

Это чувство пробуждает во мне другие мысли, и мне странно, что я теперь временами забываю Леонида, а ведь за эти три года я ни о чем другом не думала.

Вчера отец меня опять спрашивает…

– С чего это у вас дружба с полковником?

Я удивилась.

– Особой дружбы нет, а так, он мне не мешает.

Мешать-то он мне, пожалуй, мешает. Я его жалею, а мертвой все чувства мешают быть мертвой.

Вот уж никогда не думала, что превращусь в проповедника.

Однако чувство жалости – сильное чувство.

Полковник не был с неделю после того, как собрался просить моего совета. Пришел около часу ночи.

Я собиралась спать ложиться, когда он позвонил.

– Я пришел, Варвара Анисимовна, за советом-с, – начал он, садясь против меня.

– Я вас слушаю, Игнатий Васильевич.

– Интересуюсь знать, как вы полагаете: есть мне прощение? Ну-с, не сейчас… а через тысячу или больше там лет?

Говоря это, он так изменился в лице, что я вздрогнула.

Не то чтобы это лицо из мертвого сделалось живым, но именно это изменение в мертвом лице было страшно.

– Я вас не понимаю, о каком прощении вы говорите? – спросила я.

– Там-с!

Он поднял палец к потолку и вдруг осклабился странно, некрасиво, как будто чужой улыбкой.

– Да неужели вы – и серьезно верите? – удивилась я.

– Я уже вам докладывал-с, что не верил, но, имея неопровержимые доказательства в существование одного, надо допустить и другое-с.

Он замолчал и смотрел своими белыми глазами, словно не видя меня.

– А принявши веру, жить уже невозможно-с и умереть нельзя.

Многие легкомысленно принимают – я принял целиком.

Я-с, видите, этими вопросами раньше не занимался, а теперь… Впрочем-с, что же-с говорить об этом.

Мы долго сидели молча, потом он поднялся уходить.

– А вы меня о чем-то хотели спросить, – вспомнила я.

Он посмотрел как-то поверх моей головы.

– Не то чтобы совета-с, а скорее вашего мнения: может мне быть «там» прощение-с.