Злые духи полностью

– Дора… Дора, прости меня, – сказал Ремин дрожащим голосом. – Я тебе скажу правду… да, я полюбил другую, я…

Она решительно подняла голову:

– Не надо, Алеша… Ну пусть… Не рассказывай, я прощаю, теперь все всё должны простить. Это мое горе маленькое в сравнении… Что я такое, когда… Я не хочу даже думать о себе. Давай руку, Алеша. Я уеду с Таисой.

Ах, не надо… не надо думать о том, что было. Желаю тебе счастья.

Может быть, и ты «туда» пойдешь… Вот Степан наверно пойдет. Может быть, за обоими придется ухаживать… Теперь все одинаковы. Ну что же мы тут стоим, пойдемте домой.

За чаем Ремин все время пристально смотрел на Дору.

Она нервно, восторженно, но гораздо спокойнее вчерашнего говорила о войне, и он делался все спокойнее и спокойнее.

Да, Леонид прав – Дора не из тех, чтобы долго задумываться над чем-нибудь, – по ней все скользит.

Но по мере того, как он успокаивался за Дору, – другое беспокойство охватывало его все сильнее и сильнее, беспокойство за ту, другую.

Что с нею? Он пришел в три часа – ведь она звала его.

Он пришел, и ему сказали, что она больна. Что случилось?

Он встал из-за стола и вышел в сад.

Не было ни малейшего ветерка, было жарко, откуда-то еще доносились восторженные крики.

Ремин стоял, закинув голову, и думал о сегодняшнем дне.

Он его прожил в каком-то тумане, и даже эта грозная надвигающаяся война не рассеяла его.

«Варя, Варя, пойми, как я тебя люблю!» – почти вслух сказал он.

Завтра он увидит ее – все объяснится, и будет счастье – настоящее счастье.

Едва Ремин ушел с террасы, как Дора тоже поспешно поднялась.

Разговаривая с Таисой, она прошла к себе в комнату.

Но едва дверь за ними затворилась, она пошатнулась и, упав лицом в подушки постели, громко, горько зарыдала. Так горько, что Таиса вздрогнула.

– Дора, Дора, девочка моя, – становясь на колени и гладя ее по голове, шептала она, тоже вздрагивая от слез.

– Ничего, ничего, – прерывающимся от слез голосом шептала Дора. – Может быть, так и лучше, теперь я буду жить для всех, а не для одного.

Таиса смотрела на нее, и ей казалось, что лицо Доры все больше и больше становится похожим на ту фотографию, что висит всегда над кроватью Таисы.

Трапезонов, когда все ушли, остался один на террасе, дочитывая газеты, и очень удивился, увидав Леонида.

Леонид держал в руках чернильницу, листы бумаги и несколько книг.

– У меня за стеной две дамы плачут и говорят патриотические тирады – заниматься нет никакой возможности, – сказал он, усаживаясь за стол и раскладывая на столе книги.

– Время такое настало, – со вздохом заметил Трапезонов.

– Да. И уехать нельзя, эта кутерьма теперь, очевидно, начнется по всей Европе, – сказал Леонид, делая отметки.

Трапезонов смотрел на него каким-то странным взглядом.

– Вот я читал где-то, – начал он, продолжая смотреть на Леонида. – Как один ученый сидел да записывал, как люди во время землетрясения гибли…

– Это Плиний… – рассеянно сказал Леонид, роясь в книге.

– Пока его самого не пришибло, – с каким-то озлоблением почти крикнул Трапезонов.

– Что вы говорите? – поднял на него глаза Леонид.

Эти глаза были прозрачно-светлы, спокойны и выражали такую отрешенность от окружающего, что Трапезонов понял, что Леонид даже не слышит его слов.

Он постоял с минуту и ушел в дом.

Ремин уже четвертый день не находил себе места, и только события дня иногда, на несколько минут, отвлекали его от мучительной мысли о Варе.

Что могло случиться с ней?

По телефону отвечала прислуга: барышня больна и к телефону подойти не могут.

Швейцар (Ремин раза два сам заходил) отвечал, что никого не принимают.

Он написал ей – она не отвечала.

В Павловск он больше не возвращался. От прислуги, приехавшей на городскую квартиру, он узнал, что Дора кланяется ему, просит собрать ее вещи. Далее прислуга сообщила, что барыня переехали в меблированные комнаты к Таисе Петровне и хлопочут об устройстве полевого госпиталя. Так прошло четыре дня. На пятый он решил опять идти на Почтамтскую и добиться свидания с Варей.

Варя на другой день совсем оправилась от своего обморока.

Эти три дня она просидела, запершись в своей комнате и принимая только полковника, который уже перевелся в действующую армию и собирался уезжать на днях.

На третий день к вечеру, после долгого колебания, она послала за Таисой.

И в этой темной комнате, обняв колени Таисы, рассказала Варя мучительную повесть своей любви и своего ужаса последних дней.

И чем крепче прижималась она к Таисе, чем откровеннее высказывалась ей, тем дальше и дальше отходило прошлое и слабли чары.

– Помогите мне, не оставьте меня, – шептала она. – Научите, что мне делать? Как поправить то, что я сделала?

– Сделанного теперь уж не поправить, – отвечала Таиса, гладя Варину голову, лежащую у нее на коленях. – Поправляйтесь вы сами, а Дора, бог даст, найдет покой и утешение, но пока она сильно страдает.

– Зачем я все это делала! Злой дух владел мною, но разве это бывает, разве это может быть? – сжала руки Варя.