Он не знает, что в этот самый момент Эвелина вспоминает лосей и как они в Божедомке могли приложить лицом к стене. Без причины, просто если им так хотелось. Как в первые месяцы она пыталась лезть на них с кулаками, обессиленная от недоедания, а они сначала терпели, а потом заставляли пройти через такую боль, которую, Эвелина думала, уже никогда в этой жизни не испытает.
– Я не трясусь, – говорит она, а сама разве что зубами на весь подъезд не стучит.
На одно-единственное краткое мгновение в мыслях проскальзывает противоестественное удовлетворение от происходящего. Это как кататься на санках с крутой ледяной горки: от удовольствия захватывает дух, щеки рвутся от улыбки, но в то же время есть в этом какое-то мазохистское предвкушение смерти. Быстрой, легкой. Такой, чтобы раз – и мозги растеклись по дереву.
В Беловодье никто не катается с горок, не убегает от стражей порядка и не радуется нависшим неприятностям. Проблема в том, что и жизни там нет. Так, одни наслаждения. А Эвелине даже после Божедомки все еще хочется задыхаться после долгого бега, дрожать от страха и смотреть в глаза опасности за секунду до чудесного спасения.
Старый лифт с кряхтением и сопением отворяет створки. Выглядит ненадежно – то, что надо. Квадратные кнопки со стертыми цифрами испепеляют беглецов своими невидящими глазами. «Шестой этаж» почему-то выдран с корнем, вместо него – зияющая дыра в никуда или, может быть, в недра галактики, где вместо бога верят в себя.
– Ну же, ну же, – подначивает Эвелина лифт, но это все равно что торопить младенца на работу.
Уже на выходе из подъезда они сталкиваются с людьми в форме. Эвелина узнает их даже не по форме из своих видений – по собаке. Огромная, с виду добродушная овчарка упрямо тянет хозяина вперед, к справедливости.
На них обоих не обращают внимания. Как же, славянской внешности. Не важно, что Соловей больше похож на не мывшегося три недели заросшего бомжа и пахнет от него бедностью и пофигизмом, все равно – светлый волос в этой стране отчего-то дороже светлых дум.
– Ну ты даешь, мать. – Соловей взглядом провожает наряд. – Только жалко тех, кто остался.
– А ты с каких это пор у нас опекаешь сирых и убогих?
Мужчина выглядит смущенным, будто его поймали на чем-то непристойном. Он тут же отворачивается, чтобы не встретиться случайно взглядом с Эвелиной. Хватается правой рукой за левое предплечье, точно не разрешая себе нанести удар, которого так жаждет его темная сущность.
– Ерунды не неси, – отмахивается Соловей, а сам безотрывно смотрит на горящий в окне свет, который потом резко гаснет.
Ни Соловей, ни Эвелина темноты не боятся, но обоим в ней мерещатся враги из собственного прошлого. Ему наверняка Илья Муромец, ей – девушка без рода без племени, которой когда-то была она сама.
– Червячков?
Эвелина протягивает спутнику пакетик с разноцветными мармеладками, и Соловей, недолго думая, вылавливает лапищей полпачки. Засыпает в рот, старательно пережевывает.
Мимо с воплями и улюлюканьем проходит толпа пьяных подростков.
В Москве даже ночью нельзя почувствовать себя в одиночестве. Когда самые стойкие ее обитатели забиваются в свои бетонные норы, наружу выползают отдохнувшие за день Тени и принимаются поджаривать бочка под холодным солнцем фонарей. Именно Тени интересуют Эвелину гораздо больше людей, потому что людей она и при жизни, и после навидалась сполна, причем самых разных. А вот грешники – они как самые причудливые экспонаты Кунсткамеры: такие отталкивающие, но такие привлекательные. Не помнят, кто они и откуда, зачем скитаются по полупустым улицам и время от времени обнимают засомневавшихся в себе прохожих.
Краем глаза Эля отмечает, что Соловей, хоть и видит мертвецов, старается не смотреть в их сторону. Этим-то он себя и выдает.
– Тебе нравится здесь?
– Ты о чем? – чавкает челюстями еще не до конца прожевавший мармелад Соловей.
– Ну, быть среди людей, пытаться жить, как они.
Соловей усмехается.
– Так говоришь, будто сама уже забыла, каково это.
Перед глазами вновь встает заляпанная кровью арена. Как лоси стаскивают с подиума безжизненные тела и сбрасывают их в единую кучу, которая потом превратится в горстку пепла.
Смаргивает наваждение, улыбается.
– Какие-то вещи забываются быстрее, чем другие, – неопределенно отвечает Эвелина.
Они идут вдоль укутанного искусственной желтизной шоссе против потока машин, и ни один сейчас не смог бы назвать точку назначения.
– Ты ведь не просто так нашла меня, правда? Колись, птичка, а не то придется пощекотать перышки. – Он говорит это так спокойно, будто предлагает прогуляться по парку.
Эвелина вздрагивает при упоминании старого прозвища.
– Мне нужно найти кое-кого.
– А мне нужно кое-кого спрятать, – прямо говорит Соловей, – и, насколько я понимаю, это один и тот же человек.
