Прежде чем раствориться в ночи, мужчина резко останавливается и оглядывается на Эвелину через плечо. Видит ее, хлюпающую носом и растекшуюся маленькой серой лужицей по асфальту, и только тогда, довольно кивнув самому себе, исчезает.
Эвелина знает его меньше дня, но уже ненавидит. Приятные прежде черты вдруг кажутся грубыми и угловатыми. Хмурость, которая раньше смешила, сейчас в воспоминаниях вызывает лишь раздражение. Микронедостатки разрастаются вширь и ввысь, превращаясь в тяжелый пистолет, курок которого спускается сам, по воле случая.
Вердикт выносится моментально, без попыток выслушать адвоката и здравый смысл. Приговор – смертная казнь.
На этот раз Эвелину трясет не от холода – от злости.
– Ты под мою дудочку еще попляшешь, шут гороховый.
Разворачивается и уходит в темноту.
Автобус опаздывает на полчаса. В обычное время это всего лишь маленькое неудобство, но в минус двадцать три – такое себе удовольствие. Особенно не везет тем, кто одевается не по погоде, а по моде. Капроновые колготки вместо шерстяных рейтузов, пальто вместо пуховика, вместо шапки – невидимый знак «ДУРА» мигающим шрифтом. Вера как раз из их числа.
Ног она не чувствует давно, но может, это и к лучшему: не чувствовать ничего – гораздо лучше, чем чувствовать холод. Слава богу, хоть перчатки не забыла, а то «Скорая» бы за ней уже выехала. Или снять-таки перчатки? Лучше «Скорая», чем ждать автобуса.
В Дроздовке жить, в общем-то, неплохо. Свежий воздух, свой огород, Москва вроде бы недалеко. Но вот в такие моменты кажется, что они не просто отрезаны от цивилизованного мира – отпилены, заброшены на необитаемый остров и вот уже третью неделю ждут спасательный вертолет.
Кто-то из стоящих на остановке чертыхается, пытаясь, по всей видимости, набрать такси. У Веры нет лишних денег, чтобы доехать до станции на машине, поэтому она просто плотнее сжимает зубы и продолжает гипнотизировать линию горизонта. Еще и сумка, как назло, тяжелее обычного, потому что молодой начальник взвалил на нее всю бумажную работу. В конце концов, она ведь не младший юрист, а всего лишь секретарша без высшего образования.
Когда автобус наконец подъезжает к остановке, то у ждущих вырывается смешанный вздох облегчения и разочарования, потому что вроде как одни муки закончились, но начинаются совсем другие. Шпротам в консервной банке и то просторней, чем пассажирам в рейсовом автобусе номер двести один.
С боем заплатив за проезд, Вера всем телом прижимается к поручню, будто старается вживиться в него, стать с ним единым целым, потому что если в этой ситуации останешься человеком, то довольно быстро будешь раздавлен.
По другую сторону поручня на Веру дышит крупный мужчина. Он не толстый, и пахнет от него довольно приятно, но в целом его размеры скорее пугают, нежели успокаивают. Его черная пуховая куртка расстегнута на груди; под ней – простая белая футболка, от одного взгляда на которую становится холодно.
– Замерзли?
Вера сначала не понимает, что это к ней обращаются. Поднимает голову, рассеянно оглядывается и затем переспрашивает:
– Простите?
Мужчина сочувственно поджимает губы.
– Я говорю, замерзли?
«Он познакомиться, что ли, хочет?» – думает Вера, но предположение тут же кажется смешным. Ну какой здравомыслящий мужик подкатит к барышне с красным, как свекла, носом и, к тому же, без шапки?
– Не-е-ет, – неестественно бодро отвечает Вера, так, что сразу становится понятно: она очередная жертва фальшивых обещаний самому себе. «Хватит ли нам дожить до зарплаты?» – «Да-а-а!» – «Толстые ли мы для этого купальника?» – «Не-е-ет!» – «Выдаст ли босс премию в этом месяце?» – «Непременно!»
– Если что, у меня есть шарф.
Словно фокусник, незнакомец проворно залезает в полупустой рюкзак и выуживает оттуда вязаный шарф, но, замечает сразу Вера, не ручной вязки, а магазинный. Это дает определенную надежду.
– Спасибо большое.
В плотной толпе вытянуть руки больше, чем на три сантиметра, является трюком опасным для жизни, поэтому Вера терпит поражение, даже не коснувшись шарфа.
– Сейчас, подождите. – Мужчина чуть наклоняется вперед и аккуратно, будто ребенку, повязывает шерстяное изделие Вере на шею. Разве что бант не соорудил.
Смущенная Вера красная уже не от мороза, а от смущения, потому что в салоне внезапно становится очень жарко, и даже шарф уже как-то не нужен, но говорить об этом немного стеснительно.
На долю секунды их взгляды пересекаются, и Вера тонет в этих теплых глазах. Романтичным внезапно становится все: переполненный автобус, где каждый вдох отзывается болью в грудной клетке, тяжелая сумка и даже холод, как говорит Катька, собачий. Каждая кочка на никогда не ремонтированной дороге будто подталкивает двух незнакомцев друг к другу все ближе и ближе.
К концу пути Вера с ужасом и одновременным наслаждением осознает, что прижата к мужчине ближе, чем того требует кодекс автобусного этикета, даже с учетом того, что полуразвалившийся «Икарус» сейчас вмещает в себя пассажиров как минимум в два раза больше положенного.
