От тела владельца шарфа идет тепло, прямо как от печки. Вера вспоминает жар от только что раскочегаренной голландки; как зимними вечерами приятно ложиться недалеко от горячего кирпичного бока и засыпать в состоянии абсолютного счастья.
Сама не зная почему, Вера шепчет:
– Простите.
Они вместе выходят из автобуса практически последними. На свободе не так хорошо, как казалось до этого. Здоровяк даже подает Вере руку, когда она пытается спуститься по высоким ступенькам. Если до этого он согрел ее замерзшее тело, то сейчас растопил самое сердце.
– Вы в Москву? – интересуется новый знакомый, и Вера утвердительно кивает.
Потом она, конечно же, забывает вернуть ему шарф, но не забывает оставить свой номер. Через два дня они встречаются снова, каждый – заранее в предвкушении продолжения. Между ними нет игр и недомолвок, оба знают, что могут довериться друг другу, даже несмотря на то что познакомились буквально несколько дней назад. По крайней мере, Вера так думает.
– Слушай, – говорит Вера, когда они сидят в «Старбаксе» за деревянной стойкой на высоких стульях, – понимаю, сейчас как-то уже неловко спрашивать, но лучше поздно, чем никогда.
Мужчина читает игру в ее глазах, расплывается в улыбке и выпрямляется, готовый к фальшивой схватке.
– Так, я весь твой.
Ей нравится в нем все. Она и подумать не может, что когда-нибудь встретит кого-то, кому сможет раскрыться так, как сделала это однажды. И пусть тогда казалось, что ничто уже не залечит эти раны, время вылепило из нее совсем другого человека, который, оказывается, готов к переменам.
– Как тебя зовут? – на выдохе спрашивает Вера и губами касается краешка пластикового стаканчика, но не отпивает, замерев в ожидании.
– Соловка. Меня зовут Соловка.
Вере нравится это имя, как пришлось бы по вкусу любое другое. Влюбленные вообще часто думают, что их объект обожания словно подстраивается под их самые необычные предпочтения, тогда как на самом деле их единственное предпочтение – быть любимым в ответ.
Пальцы их быстро сплетаются в морской узел. Ведомая иллюзиями и гормонами, Вера неотрывно смотрит в глаза этому большому доброму великану, которого еще совсем недавно для нее не существовало.
– Если уж мы пошли по строчкам из паспорта… – Соловка щурится от холодного февральского солнца —…сколько тебе лет?
– А тебе?
– Думаю, немного больше, чем тебе.
И оба лгут, называя цифры, которые могли бы назвать, если бы были теми, кем так отчаянно хотели казаться.
Глеб смотрит в зеркало, потом на часы, потом в окно, потом снова в зеркало. Из отражения на него глядит взъерошенный мужчина примерно лет сорока, в плохо выглаженной рубашке, зато идеально сидящих брюках. Отсутствие щетины и небесно-голубые глаза сбавляют еще несколько лет, а легкая лопоухость так и вовсе придает что-то мальчишеское.
У самого ботинка извивается мелкая черная змейка, на которую так и хочется наступить и давить-давить, пока та не издохнет. Только вот сейчас Глеб уже знает, насколько это глупо и бесполезно, ведь она как лернейская гидра: отрубишь голову – и на ее месте вырастет легион новых.
Ученики уже приехали в школу несколько дней назад и заселились в отдельное общежитие в трехэтажном здании по другую сторону от учебного корпуса. На кого-то Глеб натыкался случайно, за другими подглядывал осознанно, и с каждым днем неконтролируемая тревога все росла и росла, а заглушить ее можно было только бутылкой.
Сегодня он трезвый. Не в самом лучшем виде, но, по крайней мере, если и опозорится, то по собственной глупости, а не из-за того, что его телом завладел спиртовой демон.
В первый учебный день необходимо провести что-то наподобие инструктажа, так что волноваться, по идее, не о чем.
– Ну что, готов? – В дверях появляется Зефир, его новый знакомый. Паренек так беззаботно улыбается, что Глеб начинает думать, что все сегодня отправляются в парк аттракционов и только он один – на работу.
Рената ушла в сельскую школу еще час назад. Перед уходом она клюнула его в щеку и сочувственно потрепала по плечу. Даже четырнадцатилетняя девочка понимает, как несладко будет такому социофобу, как Глеб, в окружении малолетних хулиганов.
– Нет, – честно отвечает Глеб и в очередной раз тянет себя за воротник, будто более приличный внешний вид поможет ему завоевать доверие детей.
– Взбодрись, приятель! – Зефир хлопает его по плечу. – Все в одной лодке.
– Значит, и тонуть будем вместе, – бормочет Глеб себе под нос.
Уже в классе, стоя перед двумя десятками ротозеров, он первым делом хочет выскочить в коридор и сблевать в мусорное ведро, но такого прогиба детвора ему не простит. Самую малость помариновавшись в тишине, он выводит на доске: «Серпентов Глеб Дмитриевич».
Поворачивается к классу и видит, что все до единого послушно копируют написанное в тетрадь. Может, это вовсе не так сложно, как ему казалось.
