Он зачем-то пропустил электричку, а следующая только через час. По идее, обычный человек бы расстроился, но в Соловье от обычного – только оболочка.
На пустой станции он остается наедине со своими мыслями, которые в последнее время превратились в несъедобную комковатую кашу. Он забыл, о чем должен был помнить, и даже образ бывшей возлюбленной, который он прежде мог воспроизвести в любое время дня и ночи, постепенно начинает рассеиваться.
Зачем он здесь? Почему отрекся от семьи? Почему прячется ото всех, как трусливая крыса? Он не просто не может ответить на все эти вопросы, но даже удержать их в голове.
– Милок, яблочек купи, – доносится до него голос откуда-то из реальности. – Хорошие яблочки, свои. Никаких химикатов. На, хочешь, попробуй.
К нему тянется рука, сжимающая кривобокий фрукт с чуть подгнившим сладким бочком. Желтая кожа усеяна пигментными пятнами, которые, словно карта, указывают путь в те земли, где хорошо без тебя.
Чисто человеческий рефлекс: когда протягивают что-то – бери. Соловей, будто находясь в тумане, надкусывает яблоко, и язык тут же соприкасается с кисло-сладким соком.
– Нравятся? – спрашивает торговка, сверху донизу обвязанная платками: чтобы поясницу не продуло, чтобы грудная клетка в тепле и, конечно, затянуть узелок под подбородком, просто потому что так делают все пенсионерки.
– Ничего такие, бабуль, – отзывается Соловей. – Почем продаешь?
– Семьдесят рублев. Сам понимаешь, пенсия маленькая…
Дальше он ее уже не слушает. Сует в маленький сморщенный кулачок смятую тыщу и спускается вниз с платформы, прихватив с собой одно-единственное яблоко, которое старуха дала ему минуту назад.
Он ненавидит это в себе. Презирает, как какое-то физическое уродство, которое никогда не уйдет, сколько ни смотрись на себя в отражении уличных витрин.
Вспоминается сгоряча брошенное Эвелиной: «Все равно ты здесь никому не нужен», и слова вновь острыми иглами колют медленно бьющееся сердце. Ну вот зачем об этом постоянно думать? Как будто от этого станет лучше, но ведь заранее знаешь, что не станет.
Мать, наверное, обрадуется, если он вернется. Спустя какое-то время растает и отец. Все-таки как-никак родная кровинушка, почти пятьсот лет под одной крышей. И ведь со временем старые эмоции притупляются, впускают новые, превращая прошлое в то место, где, если подумать, было бы не так уж плохо.
Единственное, что останавливает, это то, что если он уйдет – у Веры не останется хранителя, и охочие до вечной жизни людишки и нелюди тут же объявят на нее охоту.
Она ведь всегда была тихая такая, нежная. Теплая, можно даже сказать, горячая, и к ней было приятно прижиматься холодными зимними ночами. В одну из таких она и спросила у него, не станет ли он ее хранителем, ибо, как он сам прекрасно знает, с годами становится все труднее скрывать свое местоположение.
Его собственным хранителем является злейший враг. Ирония в том, что для Соловья это скорее наказание, нежели награда. В той роковой драке он не просто проиграл земному богатырю – был вынужден просить живота, иначе бы сейчас не ступал по выложенному бетоном подземному переходу.
Муромец тогда потребовал всегда знать, где находится Соловей, чтобы тот никогда не смог от него спрятаться. Вряд ли человек догадывался о том, какой силой обладает хранитель, но деваться было некуда.
Да, выскочку довольно быстро удалось упечь в Божедомку, но страх, что Илья кому-нибудь когда-нибудь разболтает его секрет, всегда жил где-то на дне желудка. И, как выяснилось, не без основания.
Эвелины Соловей не боится. Да, она злая, отчаянная и, раз уж пошла на добровольное заточение в Божедомку, видимо, готова на все. Но все же она всего лишь птичка, чьим главным оружием является правда. При желании он бы легко переломил ее хребет, но почему-то не стал и сейчас об этом порядком жалеет.
Как говорил старший брат, ему никогда не хватало духа.
В том, что Эвелина попытается снова выйти с ним на контакт, Соловей не сомневается, но чем больше времени проходит, тем чаще он задается вопросом, что она замышляет, что так тянет и следит за ним из кустов.
В магазине у станции Соловей покупает бутылку воды и сырок в шоколаде. Вот чего нет в «аду», так это точно хороших сладостей. Крысиные хвосты совсем не аппетитные на вид и точно такие же отвратительные на вкус.
Когда он возвращается на платформу, то старухи с яблоками уже как не бывало. Провалилась ли она под землю или улетела на крыльях, Соловья не волнует. Все, что его волнует, это предстоящая встреча, к которой он все еще не готов, сколько бы времени ни прошло с момента расставания.
В электричке к нему пристает продавец пятновыводителей. И если сначала он лишь «прилипает» к нему со своими непрекращающимися «ну брат», то когда трогает Соловья за плечо, тот уже не выдерживает. Едва слышно свистит, и мужик валится как подкошенный. Ни звука: вот стоял – и уже валяется в проходе между лавками.
Народ взволнованно вскакивает со своих мест, подбегает к шарлатану и начинает картинно охать над бездыханным телом. Соловей же отворачивается к окну, поплотнее запахнув куртку.
