Миварш, крадучись, подошел к Джассу. Тот крепко спал, положив могучие руки на яйцо. Луч луны через окно осветил лицо Джасса, уподобив его лицу бога. Миварш наклонился и осторожно высвободил яйцо из его рук, беспрерывно бормоча молитвы. Крепкий сон Джасса унес его душу далеко от земли, от благословенного озера, в печальные высоты, где на замерзшей вершине Зоры одиноко и терпеливо ждал Голдри. Миварш взял яйцо и отнес его в свою постель. Яйцо было почти горячим и трещало в его объятиях, как будто его толкали изнутри.
Миварш заснул, крепко обнимая яйцо, как самое дорогое существо. Перед рассветом оно раскололось. Миварш проснулся и увидел перед собой шею странного скакуна. Вслед за шеей в бледном свете утра появилась голова с глазами, как изменчивые звезды. Гиппогриф раздул ноздри и расправил крылья. Его перья, как хвост павлина, белые с красными глазками, на ощупь были твердыми, как стальные лезвия. Гиппогриф выпрямлялся, бес оказался у него на спине и, дрожа, цеплялся за гриву обеими руками. Он хотел было слезть, но гиппогриф заржал, встал на дыбы, Миварш испугался, что сейчас упадет, и крепче прижался к нему. Гиппогриф бил серебряными копытами, хлопал крыльями, греб передними лапами, как львица, рвал траву когтями. Надежды Миварша сменились страхом, он громко завопил. Крылатый конь взмыл в воздух и полетел.
Проснувшись от шума крыльев и вопля, демоны выбежали из павильона и увидели, как новорожденное чудо улетает на темный запад, то ныряя и взмывая вверх, то бросаясь в стороны, как бекас. Через несколько мгновений с его спины свалился всадник, и вода в озере всплеснулась от упавшего тела.
Крылатый конь исчез в высоте. По дремлющей воде разошлись круги, рябь исказила темное отражение Зоры Раха.
– Бедняга Миварш! – воскликнул лорд Брандок Дах. – А я его водил за собой столько долгих лиг!
Он сбросил плащ, взял в зубы кинжал и поплыл, широко взмахивая руками, к тому месту, куда упал Миварш. Но никого не нашел, только увидел поблизости на берегу большого крокодила с раздувшимся брюхом и виноватым взглядом. Крокодил не стал ждать, а поковылял в воду и нырнул. Брандок Дах поплыл назад.
Лорд Джасс стоял, будто громом пораженный. В отчаянии он повернулся к царице, которая как раз вышла в сад, завернувшись в плащ из лебединого пуха, и высоко подняв голову, сказал:
– О царица Софонисба, вот он, тайный цвет надежды и падение на дно наших дней! Мы не успели почувствовать свежесть утра.
– Милорд, – сказала она, – лишь мошки оживают с солнцем и умирают в росе. Если ты в самом деле велик, не ломай руки в отчаянии. Пусть печальная кончина твоего бедного слуги послужит памятником глупости. Землю не разорить одним ливнем. Идем, вернись со мной в Коштру Белорну.
Он посмотрел на величественный пик Зоры, темный на фоне пробуждающегося востока, и сказал:
– Госпожа, тебе немногим больше половины моих лет, а по другому счету ты в семь раз меня старше. Воля моя непоколебима, и нечего принимать меня за глупца. Вернемся в Коштру Белорну.
Они спокойно вернулись в гору тем же путем, каким пришли. И царица сказала:
– Милорды Джасс и Брандок Дах, на свете мало таких коней, которые донесли бы вас до Зоры Рах нам Псаррион, и хоть вы могучи, как полубоги, вы не сможете оседлать их, если не возьмете прямо из яйца. Они летают так высоко, и они так осторожны, что вам их не поймать, хоть бы вы прождали десять земных жизней. Я пошлю своих ласточек, может быть где-нибудь в мире есть еще такое яйцо.
Она разослала птичек на север, запад, юг и восток, и все они, кроме одной, вернулись в свое время на усталых крыльях и без вестей.
– Ко мне вернулись все, кроме Арабеллы, – произнесла царица. – В мире многие опасности подстерегают их: хищные птицы, охотники, убивающие ради забавы. Но будем надеяться, что она, в конце концов, вернется.
Но тут заговорил лорд Джасс:
– О царица Софонисба, не в моей природе надеяться и ждать. Когда я вижу цель перед собой, я должен действовать быстро, решительно и уверенно. Я никогда не ждал, пока земляника сгниет под крапивой. Я попытаюсь взойти на Зору.
Никакими мольбами не смогла она отговорить его, а лорд Брандок Дах его всячески поддержал.
Их не было две ночи и два дня, царица в глубоком беспокойстве ждала их в павильоне у зачарованного озера. На третий вечер в павильон вернулся Брандок Дах, смертельно бледный, с едва живым Джассом на руках.
– Ничего не говори, – сказала царица. – Есть лишь одно средство: забвение. Я употреблю все чары, которые знаю, чтобы наслать его на вас обоих. Я уже отчаялась увидеть вас живыми, вы так безрассудно бросились в запретный край.
Брандок Дах улыбнулся, но выглядел он ужасно.
– Не вини нас, царица. Кто целится в полдневное солнце, обычно понимает, что не сможет попасть, но уверен, что его стрела все-таки полетит выше куста.
Его голос прервался, белки глаз закатились, он схватил царицу за руку, как испуганный ребенок. Потом с огромным усилием ему удалось овладеть собой.
– Молю, побудь со мной немного, – попросил он. – Пару раз плотно поем и выпью, и это пройдет. Но взгляни на Джасса: как ты думаешь, он мертв?
