Девушка в перчатках серьезно и строго посмотрела на остальных, но девушка попроще прошептала: эта старушка — мама нашего торговца. Обе подскочили с тахты, будто в комнату вошла учительница. Старушка ласково посмотрела сначала на одну, потом на другую и сказала спокойным, учительским голосом, который на удивление оказался не похож на звуки, издаваемые куклой, если ей нажать на живот: мы там сидим и скучаем, дорогие, вот и решили попросить молодежь зайти к нам, хотя молодежь, наверное, хочет побыть наедине.
Девушка в перчатках поняла, что это ее шанс закрыть дверь у друзей перед носом, и радостно закивала, как молодая лошадка, закусившая удила, а вторая, которая была готовенькая, тоже согласилась, хоть и без особой охоты.
Старушка с кукольным личиком повернулась и зашаркала по коридору. Девушки устремились за ней, стараясь не отставать. Парни, справившись с разочарованием, пошли следом, но перед уходом Балагур наклонился к бра и дернул за веревочку так сильно, что та осталась у него в руках. Засунув ее в карман, он на какое-то время испытал облегчение.
Коридор резко свернул и вывел гостей в комнату с эркером. На стенах были зеленые обои с рисунком, напоминавшим лунный пейзаж. По обе стороны от входа висели многочисленные натюрморты — настоящее кладбище натюрмортов. Отсортированы они были с толком: слева висели южные фрукты и садовые плоды, а справа — рыба, ярко-красные раки, омары с огромными клешнями и выглядевшие слегка просроченными креветки.
Патлатый немного оправился от бунта на корабле и решил выпустить пар, чтобы не взорваться. Махнув рукой на стены, он громко и отчетливо произнес: старик-то ваш, видать, рыбой да овощами торгует. Девушка в перчатках обернулась и неодобрительно посмотрела на него вытаращенными глазами, а ее подруга оставила после себя узкую полоску смеха.
Зеленый коридор заканчивался квадратным залом, странно походившим на охотничий домик и в то же время на приемную дантиста. На стене красовались сурово скрещенные штыки — словно кости, только черепа между ними не хватало. Наверху, под самым потолком, висели два старомодных охотничьих ружья на широких кожаных ремешках.
Вдруг этот старик и правда майор, устало подумал Балагур, глядя на ружья. Его слегка шатало, а шляпа стала ужасающе маленькой и давила на виски. На плетеном стульчике сидела толстая белая собачонка с навостренными ушами. Старушка щелкнула пальцами, звук был словно на сухую ветку наступили, и собачонка тут же скатилась на пол, словно пушистый шар для боулинга. Скрипнув, распахнулась огромных размеров дверь цвета слоновой кости, недвусмысленно намекавшая на бренность земного существования. Собачонка, изо всех сил виляя хвостом, вбежала в комнату, а старушка посеменила за ней, словно крыска, скрывшись в огромном дверном проеме, который на поверку оказался отдельной маленькой комнатой с люстрой. Со стены на входящего непроницаемыми глазами, похожими на горошинки перца, смотрела лосиная голова. Рядом висело зеркало из дешевого стекла, но в массивной старинной раме, старинней самой старины. Зеркало было огромных размеров, и если смотреть на свое отражение, можно было представить себя персонажем портрета XVIII века. Если посмотреться в такое зеркало с нечистой совестью, то совесть наверняка заглянет через твое плечо, стремясь тоже оказаться на портрете.
Отражение сразу же заворожило Балагура. Ему показалось, что зеркало — своего рода пункт досмотра, который нужно пройти, чтобы быть допущенным в следующую комнату. Он дошел до той стадии, когда любые безумные желания казались совершенно нормальными и не воспринимались на интеллектуальном уровне всерьез. Поэтому он встал перед зеркалом и очень удивился тому, что увидел в нем, — вообще не узнал себя. Это, наверно, досмотрщик, подумал он, и принялся рыться в памяти в поисках личного номера. Но пока он искал, человек в зеркале постепенно начинал казаться ему все более и более знакомым, будто запотевшее окно кто-то протер.
Первая реакция оказалась крайне болезненной: твою ж мать, это что, я?! В страхе и растерянности он разглядывал огромный бугристый подбородок с синеватыми тенями. Потом его охватило отвращение, и ему захотелось разбить зеркало к чертовой матери, но рама внушала ему такое уважение, что он сдержался. Затуманенный взгляд подчеркивал покрасневшие, воспаленные скулы, и в конце концов ему стало казаться, что это огромные пятна варенья. К горлу подступили рыдания, он вдруг заикал и упал почти на метр в колодец жалости к себе. Хотелось развернуться, сбежать по лестнице, вылететь в ночь и бежать, бежать куда глаза глядят, желательно в какой-нибудь дремучий лес — вот как он себя чувствовал в этот момент.