Тут он решил пролистать скучную книгу доступных ему настроений и вдруг услышал фортепьяно — звуки пили тишину большими глотками, доносясь из-за тяжелой драпировки с золотистыми шнурами, за которой только что исчезла вся компания. Его обуяло чувство долга, придавив макушку тяжелой плитой. Черт побери, не могу ж я стоять тут столбом, раз уж люди меня пригласили, подумал он и почувствовал себя очень ответственным человеком.
Раскланявшись с собственным отражением, он начал искать вход в широкой драпировке и вскоре оказался в огромной комнате, напоминавшей небольшую площадь, на которой, правда, разрешили парковаться автомобилям. Всю поверхность пола занимали столы, по крайней мере, Балагуру так показалось. Столы и столики, из ореха, дуба и мореной березы, столы всех возможных предназначений: для еды, для питья, для игры в шахматы, для игры в бридж, для шитья, для граммофона или цветочных композиций, и даже с резными полированными свинками по краям — наверное, для мясника-факира.
Там, где не было столов, стояли стулья, а там, где не было столов и стульев, стояло фортепьяно. В центре мебельной мозаики оно алчно открывало рот, обнажая пожелтевшие лошадиные зубы. За фортепьяно сидела девушка, которой не хватало чувства стиля. Сзади на ее платье был треугольный вырез, и рука Патлатого словно невзначай то и дело оказывалась у нее на спине. Под ее пальцами лесенками бегали ноты, иногда наступая друг другу на пятки и подвывая.
В другом конце комнаты каким-то чудом примостились трое человек: девушка в перчатках, бодрая старушка-куколка и толстяк в домашнем халате, с багровым затылком и блестящей лысиной — видимо, торговец. Троица играла в карамболь. Старушка, явно игравшая лучше всех, защищала сразу две стороны и семенила вокруг стола, постоянно что-то щебеча. Торговец и девушка в перчатках сидели друг напротив друга, и когда был не их ход, торговец игриво тыкал девушку в грудь кием. Вот, значится, оно как, подумал Балагур. В голове у него прояснилось, и он ощутил торжество превосходства, которое легко появляется у человека, пришедшего на вечеринку позже остальных, когда все уже успели поднабраться.
Взгляд на некоторое время задержался на стенах. Картины жались друг к другу, как люди в общественной бане в очереди в душевую. Владелец художественного собрания особым вкусом не отличался, но зато подходил к вопросу методично: к примеру, все пейзажи с водопадами были собраны в одном месте, и если бы не рамы, слились бы в один горный поток. Чертовски жаль, подумал Балагур в приступе мизантропии из-за того, что его появления никто не заметил.
Рядом на стене висела целая коллекция рассветов с соснами, елями, шхерами или цветущими лугами — между самым ранним и самым поздним разница была не более чем в пятнадцать минут. Завершалось собрание скоплением крестьянских домов: перед одними стояли быки с кольцами в носах, перед другими — хорошо одетые и высморканные детишки играли с милыми телятами.
На одной из картин столпилось как минимум пять телят, что было серьезным художественным преувеличением, учитывая размеры изображенного на шедевре коровника. Наверное, парочку взяли напрокат у соседей, чтобы не злить художника, подумал Балагур, зевая.
И тут он увидел ее. Взгляд свалился с картины с телятами и упал прямо на девушку. Она тихо сидела в темном углу за небольшим хлипким столиком и почти сливалась со спинкой стула. Перед ней стояла большая бутылка минеральной воды и бокал с пузырьками. Девушка была погружена в вязание, спицы порхали в воздухе, словно лучики света, взгляд был устремлен на бутылку.
Казалось, что она одна в целом мире, что она живет на этом стуле за этим столиком с бутылкой минеральной воды. Балагуру вдруг стало ее жаль, ведь она совсем одна, хотя на самом деле жалел он исключительно себя. Перелистывая книгу состояний, он дошел до той страницы, когда все вещи вокруг показались ему просто аккомпаниаторами, с которыми у него была почти что телепатическая связь. И во всем мире один он был настолько жалок и одинок.
Пробираясь к такой же одинокой, как и он сам, девушке, через лабиринт столов и стульев, в зеркале заднего вида своего сознания он заметил, что торговец уже подошел к девушке в перчатках и совершенно неприлично распускал руки. Старушка раскраснелась, вошла в раж и даже не замечала, что играет сама с собой. Из всего этого Балагур сделал не самый очевидный вывод, что одинокая девушка замужем за торговцем.
Фортепьяно спокойно смаковало тишину. Рука Патлатого утонула в волосах девушки, а кожа в вырезе платья постепенно покраснела. Балагуру вдруг стало ужасно жаль себя, а заодно и одинокую девушку.
Она не услышала, как он подошел и присел на вычурное антикварное кресло с высокой спинкой, стоявшее под огромным ленивым водопадом, скучающе зевавшим между двумя романтичными сине-зелеными лесными пейзажами. Девушка положила спицы на колени и сказала с поразительной прямотой: это вы — тот второй военный, о котором они говорили?