Оставив примерно четвертую часть себя (а может быть — чуть меньше) в зазеркалье, через некоторое время он почувствовал, что град ударов закончился и уступил место мощной волне боли, а потом кто-то медленно, чуть ли не с нежностью приподнял его и поставил на ноги.
Поздно вечером они дошли до кафе «Норма» на улице Гётгатан. Медленно падал дождь, мелкий и тонкоструйный, входящие в кафе оставляли влажные следы на кафельном полу кирпичного цвета. Они пришли как раз в тот пересменок, когда у постоянного контингента завод уже закончился и жужжание разговоров стихло, словно шмелям пооборвали крылышки. Остановившись перед дверью, они высматривали свободный столик. Из вялого журчания разговоров время от времени проступали более резкие нотки, поднимались тонкие струйки дыма, как от жертвенников.
Наконец освободился столик у окна с видом на улицу. Оконные рамы вырезали из уличной жизни достаточный для созерцания кусок: вполне подойдет, чтобы посидеть и подумать. Друзья присели и рассеянно посмотрели в окно. Из-за дождя вечер выдался довольно темный. Перед кинотеатром напротив фонари отбрасывали тени, жадно глотавшие сумеречный свет. На углу, на оберточной бумаге улицы, сверкала неоновая вывеска кондитерской. Время от времени у тротуара тихо останавливались автомобили, из них беззвучно выходили люди или, наоборот, садились, не хлопая дверьми. Мимо освещенного окна шли прохожие. Людей было видно в основном в профиль, поэтому не поймешь, смеется человек или плачет. Кто знает, может, владелец этого смеющегося профиля заплачет на следующем перекрестке. Но им было и не важно, им вполне хватало того, что они видели в окно, они с готовностью принимали это за реальность. Поистине идеальная картина жизни — жизни без звуков, где все действия благожелательно бессмысленны, и даже если процентщик хватает должника за плечо, то ощущения злобы не возникает, ведь сцена заканчивается, едва успев начаться.
Весь вечер они ходили от одного кафе к другому, но так и не смогли по-настоящему напиться, хотя начали еще при свете дня, а сейчас уже смеркалось. Начали на одном конце города, а оказались на другом. Видели с дюжину рекламных плакатов выступления Карнеги: у самодовольного господина с трубкой и бутылкой тоже никак не получалось напиться. Они прошли по такому количеству улиц, что все улицы слились в одну среднестатистическую Улицу, все кафе превратились в среднестатистическое Кафе, а вышибалы — в среднестатистического Вышибалу.
Долгое однообразное странствие успело им наскучить, и они думали: вот это и есть жизнь, одни и те же серые улицы да красномордые вышибалы с золотыми пуговицами, одни и те же тесные столики с отпечатками от пивных бокалов. Приближалось время разговоров о метафизике и смысле жизни. Узкие пивные бутылки выплеснули свое пенное содержимое в бокалы на хлипких вертлявых ножках, и друзья тут же ощутили мистическую связь между действием и жизнью, которую хотелось срочно облечь в слова. Например, так: жизнь не исчезает, она подобна жидкости, перемещающейся по сообщающимся сосудам, и когда она готова окончательно распрощаться с нами, происходит метаморфоза в высшую форму жизни: жизнь под птицами.
Но все слова тоже устали и разошлись отдыхать по своим спальным мешкам. Пришлось изрядно встряхнуть мешки, чтобы они соизволили выпустить из себя хотя бы самый необходимый словарный запас. Может, стоило взять ведро воды, да и облить их хорошенько. Поэтому друзья сидели, немые и неподвижные, как мраморные статуи, и смотрели улицу как кинофильм. Облака засосали дождь обратно, оставив за окном лишь темноту, но золотистая кожа улиц и тротуаров все еще призывно мерцала в свете фонарей.
Чуть раньше, когда слова еще не ушли на покой, они говорили о государстве. Нам кажется, что мы живем своей жизнью, но, черт меня побери, это не так, сказал Эдмунд. А если не своей, спросил Весельчак Калле, то чьей же тогда? Этого парня Карнеги, Гитлера или Юхана? На мой взгляд, ответил Эдмунд, жить можно, только если ты сам себе хозяин, а мы все кому-то проданы с самого рождения. Продаемся каждый день, за капельку безопасности, за такую мелкую дерьмовую безопасность, за дешевые заверения, что в подвале будет картошка, а в шкафу — водка. А потом безропотно соглашаемся на действительно огромную небезопасность. Государство, которое должно давать тебе уверенность в завтрашнем дне, дает тебе в руку гранату с выдернутой чекой, и можешь лететь ко всем чертям со своими налоговыми декларациями, страховыми полисами, закладными и всем остальным.