На меня это давит, сказал Эдмунд, давит, будто железный обруч на голову, потому что я знаю, что есть законы, и никто не спросил меня, готов ли я принять то, что делает меня в буквальном смысле этого слова беззащитным. Конечно, с теоретической точки зрения я могу арендовать площадь и громкоговоритель, и на меня никто не наденет наручники, но на самом деле мне просто дают жизнь взаймы. Великий гарант безопасности в любой момент может затребовать меня обратно, ведь сроки займа не оговариваются, а потом раз — и я вдруг понадоблюсь где-то в Маньчжурии. Придется ехать туда стрелять по верблюдам, которые представляют собой угрозу безопасности того самого гаранта. Или пошлют в Танганьику — там, по слухам, завелся крокодил, который пренебрежительно отзывался обо мне как о члене общества, и гарант безопасности вдруг решил, что меня это так разозлило, что мне стоит отправиться к крокодилу прямо в пасть.
Вот почему, продолжал Эдмунд, я чувствую опасность, и опасность эта исходит как раз от гаранта безопасности, так его растак. Это поопасней, чем жить в бандитском районе, ведь там я сталкиваюсь с величинами, которые мне хоть как-то понятны, там я могу позвать друзей на помощь, там я могу хотя бы принять почетную смерть от бандитской пули. Но даже там никто не может заставить меня взять пистолет, натянуть черную маску, выйти на улицу Эстермальм и пристрелить торговца, который осмелился торговать на территории банды гангстеров. А вот гарант безопасности, продолжал Эдмунд, угрожает мне лично, физически угрожает. Кроме того, гарант безопасности лишает меня чувства собственного достоинства и начинает принимать решения за меня. В его глазах мои желания — просто воздушный шарик, который можно раздуть в дни государственных праздников, чтобы дать мне иллюзию, что все это происходит по моей воле.
В принципе, говорил Эдмунд, если я считаю свое волеизъявление лучшим инструментом, то, разумеется, должен счесть такое вмешательство со стороны гаранта крайне серьезным нарушением, и мой долг — как можно быстрее с этим разобраться. С теоретической точки зрения это можно сделать простым и безболезненным для обеих сторон образом. Я могу прийти домой к гаранту безопасности и сказать: господин гарант, уже давно я с ужасом и удивлением слежу за вашей агрессией по отношению ко мне как к личности. Мне хотелось бы изменить ситуацию, и как вам известно, я написал вам не одно письмо. По неизвестной мне причине ответа на эти письма я не получил. Тогда я опубликовал несколько статей в газетах и обратил внимание общественности на сложившуюся ситуацию — безрезультатно. Наконец я все же взял в аренду главную площадь города и разоблачил ваши планы перед широкими народными массами. Также стоит упомянуть, что мною были напечатаны и распространены листовки, направленные против вас. Но ничего не помогало, поэтому у меня не остается другого выхода. Предполагаю, что вы, господин гарант, не станете возражать, если я достану из кармана брюк револьвер и всажу вам пулю в лоб. Рискну предположить, что вы понимаете, что сами подтолкнули меня к этому шагу своим провокационным молчанием, а следовательно, сможете простить меня.
Все, конечно, могло бы случиться именно так, говорил Эдмунд, если бы у гаранта безопасности было определенное место жительства, телефон и счет в государственном банке, но, к моему глубочайшему сожалению, это не так. Я захожу в госучреждение, встречаюсь с начальником отдела или помощником вахтера и говорю: я бы хотел попросить о встрече с господином Государством, также известным как гарант безопасности, да побыстрее. Понимаете ли, я жутко спешу. Вот этот револьвер, говорю я, похлопывая по карману, я взял у друга, и мне надо вернуть его не позже часу дня, а сейчас уже без четверти. Увы, качает головой начальник отдела или помощник вахтера, ничем не могу вам помочь. Гражданина с такими именем в наших списках нет, но если господин в любом случае намерен кого-нибудь пристрелить, то прошу — я к вашим услугам. Вот как, заинтересованно приглядываюсь к нему я, и что мне с того? Государство перестанет угрожать моему существованию? Перестанет топтать мои права? Увы, господин, отвечает начальник отдела или помощник вахтера, все будет по-старому. Единственным осязаемым результатом станут два объявления в газете «Дагенс нюхетер». Что еще за объявления, спрашиваю я. Ну как же: некролог и объявление об освободившейся вакансии в разделе для лиц мужского пола.
Такие вот дела, вздохнул Эдмунд. Хочу проявить агрессию, хочу защитить элементарные права человека, но бьюсь головой о стену. Возможностей для активного анархизма больше нет, и железный обруч все сильнее сдавливает мне виски. У нас тут не 1937 год, и мы не в Испании, где я сражался во имя спасения своей души. Но после Испании это стало невозможно — была одна дорога, но и ее перекрыли. После 1939 года я воевал разве что во имя спасения своего тела.