У нее был тихий, тоненький, словно ниточка, голосок, который с трудом прорывался сквозь стук неуклюжих пальцев по клавишам. От жалости к себе до стыда — рукой подать, и теперь Балагуру стало стыдно — он показался себе великаном в грязных скрипучих ботинках, который попал в мастерскую, где изготавливают изящных кукол ручной работы. К нему вернулось его собственное отражение из зеркала и встало на стол, заслоняя девушку и бутылку с минеральной водой. Он попытался понять, что ему нужно сделать с губами, языком и горлом, чтобы ответить «да» так же мило и звонко, как прозвучали ее слова, но получилось плохо — «да» вышло какое-то ржавое.
Она снова взялась за спицы и, слава богу, больше не смотрела на него. Балагур украдкой разглядывал ее, боясь замарать своими взглядами. Внезапно ему пришла в голову презабавная идея, поразившая его своей очевидностью. Он аж присвистнул, настолько очевидной ему показалась эта идея.
А вдруг ее просто-напросто не существует, подумал он. Вдруг я ее просто выдумал и поместил между стулом и мной? Вдруг я просто вдохнул жизнь в резьбу на спинке стула?
Здесь же никого нет, пораженно думал он, нас никто не замечает. Пустой стул и то не привлек бы больше внимания. Он заметил, что толстяк-торговец в зеленых гольфах, которые было видно через ножки упитанного стула «чиппендейл», и девушка в перчатках окончательно забросили игру. Продолжала играть только старушка, которую одинокая называла бабушкой. Она как будто раздвоилась, а то и растроилась — и ее части вели ожесточенною борьбу за преимущество на поле. С неиссякаемой энергией она сновала вокруг стола, постукивая кием и отыскивая все новые и новые выгодные позиции. Старушка напоминала маленькую механическую игрушку, но с очень долгим заводом.
Двое других игроков сидели рядом и молчали. Перед ними стояли бокалы с вином, поблескивавшие, словно начищенные часы. Торговец взял девушку за руку, поднял и поднес к свету, словно рефери, поднимающий руку победителя в конце боксерского поединка. На пальце блеснуло огромное кольцо, варварски большое, как светящийся сосок. Когда это у нее успело появиться такое кольцо?
А я вот вяжу, сказала одинокая девушка. По крайней мере, она все-таки здесь, подумал Балагур. Внезапно она коснулась рукава его пиджака, а потом взяла его за запястье, будто надевая наручник на несколько размеров больше, и притянула руку к себе. Что скажете, спросила девушка, и, опустив взгляд, он обнаружил свою руку рядом с вязаньем.
Да о чем, раздраженно подумал он, будто бы очнувшись. Почему она так упрямо существует, без нее же так хорошо. Он отнесся к этому как математик, столкнувшийся с тем, что алгоритм не работает.
Я была бы очень благодарна, сказала она, если бы вы согласились примерить и посмотреть, по размеру ли она вам. Примерить, переспросил он, взял вязанье и слегка согнул одну из спиц. В смысле на руку надеть? Конечно, сказала она, на руку. Выглядело это как детский носочек-переросток сине-зеленого цвета. Балагур подрастянул его, но все равно смог засунуть туда только два пальца. Вполне по размеру, ответил он и швырнул ей вязанье. Ну все, шутки кончились, подумал он и соскользнул в жестокость. Ему казалось, что он со всех сторон окружен водой, что ему приходится отталкиваться багром от дна, чтобы не утонуть.
Потом он посмотрел на горную реку, и взгляд поплыл между зелеными камнями, твердо намереваясь больше не поддаваться на соблазн.
Как замечательно, сказала она, что вам подошло. Я, видите ли, вяжу для наших солдат. Это будут митенки. Вы уверены, что по размеру подходит?
Конечно, кивнул он, а сам подумал: подходит, ага, как же, разве что каким-нибудь карликовым солдатам, если такие бывают. Хочет верить, что у меня запястье шириной в два пальца, — пусть верит. Кстати, может быть, она больше вообще ни во что не верит. А есть люди, которые верят в вещи и похуже. Балагур провел пальцами по своему загорелому запястью, наткнулся на часы, и его снова выбросило в реальность, из которой он готовился ускользнуть.
От увольнения оставался всего час. Час, который можно было провести за границей страха. По другую сторону его поджидал ужас с вилами и зеленым фонарем, все нити, связывавшие его с реальностью, порвались, и он пережил краткое мгновение глубочайшего ужаса, направленного внутрь себя самого.
Когда он очнулся, в комнате было почти темно. Люстру погасили, но старушка все пыхтела у столика с карамболем. Она уже бросила игру и просто лупила кием по краю стола, словно обезумевший дирижер. В конце концов она сдалась и, недовольно бормоча себе под нос, ушла из комнаты, оставив после себя шлейф злобы.
Торговец зажег настольную лампу, но сам приобнял девушку в перчатках, и они скрылись в темноте. Иногда по комнате проносился шепоток. Лампа у фортепьяно меланхолично укутывала девушку за инструментом и друга. Балагуру стало очень одиноко.