Почему, подумал он, только я такое испытываю? И ему вдруг захотелось кого-нибудь помучить или напугать. Его милосердие испарилось — как ему в голову могло прийти, что одинокой девушке надо разрешить верить в толщину запястий. Он включил лампу, стоявшую под пейзажем с водопадом. Картина осветилась, и оказалось, что пена водопада подозрительно напоминает мыльную. Конус света подрагивал на ее щеке и просачивался через волосы на виске.
— А вы сами-то в это верите? — спросил он.
— Во что?
— Ну вот, что вы на всю шведскую армию навяжете этих митенок, или как они там называются.
— Да, — отозвалась она, — мне кажется, в это надо верить. Но у вас, быть может, есть предложение получше?
— Нет, — признался он, — но вам не приходило в голову, что сейчас жарковато для митенок? Да и вообще, почему вы сидите в этой комнате? Вы что, не видите, что тут происходит? А если видите, то почему ничего не сделаете?
— Веру, — перебила его она, — веру не меняют как одежду по временам года. Вы, может, думаете, что, когда жарко, надо верить в сандалии и набедренные повязки, а в остальное время — в митенки и теплые носки. Но вера — не термометр. Что же до того, что тут происходит, — я вообще не понимаю, о чем вы говорите.
— Не понимаете? — повысил голос он, взял ее за подбородок одной рукой и за щеку — другой, ласково и осторожно, чтобы она не испугалась, и повернул ее лицо к комнате. — Вот смотрите, — прошептал он, — вы что, не видите тех двоих?
Но когда он отпустил руку, ее голова медленно вернулась обратно, словно под воздействием невидимой пружины.
Эта девушка сидит у него на коленках, у этого толстяка, заговорил он. А теперь… да вы сами посмотрите!
Нет, сказала она, но вы говорите, говорите!
Они совершенно бесстыдно сидят прямо под лампой. Он берет ее руку и подносит к губам. Теперь склоняется и целует в ухо. Вы бы видели, как они там милуются под лампой. Вам же надо-то просто голову повернуть. Перестаньте так говорить, довольно резко сказала она. Вы же понимаете, что я его вижу. О, какие у него локоны! Видите, как блестят в свете лампы! Совсем как раньше, когда по утрам он приезжал на пролетке и забирал меня из маленького пансиона на улице Ламартин. Светило солнце, а у хозяйки в подъезде висела клетка с канарейками — ах, как они пели, когда сквозь двери проникали солнечные лучи! Он сидел рядом с кучером, лошади остановились у входа, он ловко спрыгнул на дорогу, вытащил из петлицы розу и кинул мне — я стояла на балконе.
Сейчас или никогда, подумал он, вот сейчас я загоню ее в угол. Вот теперь пусть и она почувствует на себе этот ужас. И я больше не буду одинок.
Да, сказал он, вполне возможно, что так оно все и было. Это очень красиво. То ли из какого-то кино, то ли из романа. Но теперь вы не живете на том острове, или где там это все происходило. Вы сидите в комнате в Стокгольме — и, кстати, в отвратительно обставленной комнате, — а он растолстел, полысел, и вам придется это признать, а еще он сидит в одной комнате с вами и обжимается с молодой потаскушкой.
Вот как, сказала она, и в ее голосе неожиданно зазвенел металл, разрезая лениво катившиеся звуки фортепьяно, знаю я таких. Я знаю таких, как вы. Вы — такой же лжец, как и все остальные. Неужто вы думаете, что я вас не знаю. Вы не лучше их, ничем не лучше. Я всех вас знаю. Вот взять, к примеру, девушку, которая, как вы утверждаете, обжимается с ним: она на самом деле помогает ему править деловые письма на французском, французский у него всегда был плоховат. А еще она и мне помогает, я сижу здесь целыми днями и вяжу, а когда заканчиваю изделие, говорю ей: фрёкен Брант, не будете ли вы так любезны отнести это в Rädda Barnen[4], это никакие не митенки для солдат, хоть я вам так и сказала, чтобы проверить, станете ли вы лгать мне, и вы солгали, потому что, если помните, митенка вам подошла по размеру. Скоро вы уйдете, поэтому я позволю себе обратить ваше внимание на коробку — ту, что стоит в коридоре рядом с полкой для обуви, — коробку, которую они пытались спрятать от меня, но я ее нашла, все равно нашла.
Господи боже мой, подумал он и вдруг совершенно успокоился, как же ее жаль. Она же тоже стоит на краю, совсем как я, только на другом краю. Ему показалось, что он понял весь трагизм ее положения, и его охватило безумное желание защитить ее от всех грубиянов мира, собравшихся в этой комнате. Ему даже захотелось, чтобы они напали на нее, стали обижать, обзывать, грозить ей палками или кулаками. Его руки вдруг вспомнили прикосновение к ее щеке и подбородку, он наклонился к ней и погладил.
Если хотите, сказала она, я вам спою песенку, которую он шептал мне на ухо, когда мы расставались по вечерам на углу, около прилавка с тюльпанами, — но тогда вы должны пообещать мне забыть о всех тех глупых выдумках, в которые вы пытались заставить меня поверить.
Не дожидаясь ответа, не меняя ни позы, ни выражения лица, она запела. Она пела, спрятав лицо в его руки, и он чувствовал, как пульсирует кровь в ее нежных висках: