Травка лежала на дне, разрубленная почти пополам, кверху брюхом. Из раны вываливались внутренности. Снейк с дрожью увидела, как змейка легонько дернулась, высунула и быстро убрала язычок. Снейк издала какой-то хриплый звук, больше похожий на стон, чем на рыдание. Она от души понадеялась, что это лишь рефлекторное сокращение мышц, тем не менее взяла Травку в ладони, бережно, осторожно, и, склонившись над ней, прикоснулась губами к прохладным зеленым чешуйкам. Потом стиснула зубы – сильно, резко, перекусив Травке хребет у основания черепа, и холодная солоноватая кровь оросила ее язык. Если змея и была еще жива, то это убило ее мгновенно.
Она взглянула на родных Стэвина, на Аревина: мертвенная бледность покрывала их лица, но Снейк не тронул их страх, и ей было плевать на их сочувствие.
– Такое маленькое существо, – скорбно проговорила она, – Маленькое существо, которое было способно дарить покой и забвение. И только. – Снейк помолчала, глядя на людей, затем повернулась, чтобы уйти в палатку.
– Нет, стойте! – Седоволосый приблизился к ней и положил руку на плечо. Снейк отшвырнула ее. – Мы дадим вам все, что вы пожелаете. Только оставьте ребенка в покое.
Снейк задохнулась от ярости:
– Я должна погубить Стэвина из-за вашей тупости?!
Седоволосый сделал движение, чтобы удержать ее, но она изо всех сил толкнула его плечом в живот и, пулей влетев в палатку, пнула саквояж. Грубо потревоженный Песок яростно свернулся в кольцо на полу. Когда кто-то попытался войти, он зашипел и затрещал «погремушкой» с такой силой, что сама Снейк изумилась. Однако она даже не потрудилась обернуться. Нагнувшись, она украдкой вытерла слезы рукавом, прежде чем Стэвин успел заметить что-либо, и опустилась подле него на колени.
– Что-то случилось? – Конечно, он не мог не слышать возбужденные голоса на улице и возню.
– Ничего, малыш, – успокоила его Снейк. – А ты знаешь, что мы пришли к тебе через пустыню?
– Нет… – в восхищении прошептал мальчик.
– Было очень жарко, и совсем никакой еды. Вот Травка и отправилась на охоту. Она была просто ужасно голодная. Давай пока забудем о ней и начнем, хорошо? Я никуда от тебя не уйду.
Стэвин казался совершенно измученным. Он был явно разочарован, но у него не хватило сил возражать.
– Хорошо. – Голос его прошелестел, как песок, сыплющийся сквозь пальцы.
Снейк сняла Дымку с плеча и отдернула простыню. Опухоль выпирала из-под ребер, деформируя грудную клетку; она сдавлилвала жизненно важные органы, вытягивая из них соки, взрастая как на дрожжах, отравляя весь организм.
Придерживая Дымку у головы, Снейк пустила ее на грудь к ребенку, позволив кобре потрогать и понюхать его. Держать приходилось крепко: недавний скандал взбудоражил змею. Когда Песок затрещал «погремушкой», кобра вздрогнула.
Снейк погладила Дымку, успокаивая ее. Постепенно воспитанные, натренированные рефлексы возвратились, подавив природные инстинкты. Дымка замерла, когда ее язычок коснулся опухоли, и Снейк разжала пальцы.
Кобра отдернулась и ударила, как это делают все кобры, вонзив ядовитые зубы на всю глубину; потом отпустила Стэвина – и снова вонзила, для верности, и сжала челюсти, словно жуя свою жертву. Стэвин вскрикнул, однако руки Снейк крепко держали его.
Только когда кобра полностью опустошила смертоносные мешки, Снейк ослабила хватку и отпустила мальчика. Кобра подняла голову, огляделась, убрала капюшон и заструилась по полу, вытянувшись в почти идеально прямую линию, к саквояжу – чтобы нырнуть во тьму своего тесного отделения.
– Ну вот и все, Стэвин.
– Теперь я умру?
– Нет. – Снейк покачала головой. – Во всяком случае, не теперь. Думаю, через много-много лет. – Она достала из висевшего на поясе мешочка склянку с каким-то порошком. – Открой-ка рот.
Стэвин покорно повиновался, и Снейк насыпала порошка ему на язык.
– Это снимет боль.
Снейк положила кусочек мягкой ткани на неглубокие сдвоенные ранки, не вытирая кровь. И повернулась, чтобы уйти.
– Снейк! Ты разве уже уходишь?
– Я не уеду не попрощавшись. Даю тебе слово.
Ребенок откинулся на подушку, глаза его закрылись: лекарство брало свое.
Песок мирно лежал на полу, свернувшись кольцами. Снейк постучала по полу, подзывая его. Он подполз и неохотно позволил положить себя в саквояж. Снейк защелкнула застежку, подняла сумку. Но она показалась ей странно пустой и легкой.
На улице за палаткой послышался шум. Клапан палатки резко отдернулся: в проеме показались головы родных Стэвина и еще нескольких человек. Однако сначала в палатку просунулись палки.
Снейк поставила саквояж на пол.
– Все сделано.
Они вошли. Аревин был среди прочих, но руки его оставались пустыми.
– Снейк… – вымолвил он, и в голосе его прозвучало такое отчаяние, жалость и смятение, что Снейк не смогла до конца понять его чувства. Он оглянулся. За его спиной стояла мать Стэвина. Аревин обнял ее за плечи: – Он бы все равно умер. Независимо от того, что случилось сейчас, малыш бы не выжил.
Женщина в ярости отшвырнула его руку.
