– А может, выжил бы. Болезнь могла пройти сама по себе! Мы… – Она не смогла продолжить: невыплаканные слезы, которые она пыталась скрыть, душили ее.
Снейк ощущала их движение: они подступали, они окружали ее. Аревин сделал было шаг вперед, но остановился. Он явно хотел, чтобы она сама оправдалась, защитила себя.
– Вы умеете плакать? Хоть кто-то из вас? – прошептала она. – Тогда плачьте – обо мне и о моей беде, о моем горе. Или о вас самих и вашей вине. Или о них – маленьких беззащитных созданиях и их муках… – Снейк чувствовала, как слезы струятся по ее щекам.
Но они не поняли ее. Вид ее слез оскорблял их чувства. Люди отступили, все еще боясь ее, однако пытаясь собрать свою волю. Снейк больше не было нужды сохранять деловитое спокойствие, которое она, словно маску, нацепила на себя ради ребенка.
– Какие же вы глупцы!.. – Голос ее сорвался. – Стэвин…
И тут в палатку хлынул слепящий солнечный свет.
– Пропустите меня! – послышался чей-то повелительный голос.
Люди, окружавшие Снейк плотным кольцом, расступились, давая проход предводительнице. Та вошла и встала подле Снейк, не обращая внимания на саквояж, который почти что касался ее ноги.
– Стэвин будет жить? – Голос ее был тихий, спокойный, почти ласковый.
– Я не могу пока сказать наверняка, – ответила Снейк. – Но думаю, да.
– Уходите все. Оставьте нас наедине.
Люди осознали смысл ответа Снейк скорее, чем приказание предводительницы. Наконец они, растерянно озираясь, опустили палки и медленно, друг за другом, потянулись к выходу из палатки. Только Аревин остался.
Силы, поддерживавшие Снейк в минуты опасности, иссякли, ноги у нее подкосились. Она уткнулась лицом в ладони, склонившись над саквояжем. Предводительница опустилась перед ней на колени – прежде чем Снейк успела остановить ее.
– Благодарю тебя… – прошептала она. – Благодарю. Поверь, мне очень жаль, что так вышло… – Предводительница обняла Снейк и привлекла ее к себе, и Аревин, встав на колени, тоже обнял ее. Снейк била нервная дрожь, и так они стояли, обнявшись втроем, пока рыдания Снейк не утихли.
Потом Снейк заснула, буквально свалившись от изнеможения, в палатке рядом со Стэвином, держа мальчика за руку. Люди племени наловили для Песка и Дымки множество маленьких зверьков. Они дали Снейк пищу и все, что ей было нужно, и даже воду – столько, что она даже смогла искупаться, хотя это, наверное, полностью истощило их запасы.
Проснувшись, она обнаружила рядом с собой Аревина. Тот спал, распахнув балахон, потому что в палатке было ужасно жарко, и пот заливал его грудь и живот. Жесткое, суровое лицо его смягчилось во сне, и он казался усталым и беззащитным. Снейк хотела было разбудить его, но потом передумала, и, покачав головой, повернулась к Стэвину.
Она ощупала опухоль. Опухоль словно подтаяла, съежилась, рассасываясь под воздействием преобразованного яда кобры. Это немного утешило убитую горем Снейк. Она убрала светлые волосы со лба ребенка.
– Я больше не буду говорить неправду, малыш, – прошептала она. – Мне пора. Я не могу здесь оставаться. – Снейк необходимо было отдохнуть, хотя бы еще дня два-три, чтобы окончательно справиться с действием яда песчаной гадюки, но лучше она поспит в каком-нибудь другом месте. – Стэвин!
Он отозвался, все еще во власти сна:
– У меня уже не болит.
– Я очень рада.
– Спасибо тебе.
– Прощай, Стэвин. Когда проснешься, помни, что я тебя будила. Я не ушла не попрощавшись.
– До свидания, – пробормотал он, снова погружаясь в дрему. – До свидания, Снейк. До свидания, Травка. – Глаза мальчика закрылись.
Снейк подняла с пола саквояж и с минуту стояла, глядя на Аревина. Он не пошевелился. Раздираемая сожалением и благодарностью, Снейк выскользнула из палатки.
Надвигались сумерки, неся с собой длинные, неясные тени. Снейк отыскала своего тигрового пони, привязанного рядом с охапкой соломы и посудиной с чистой водой. Рядом с ним на земле стояли раздувшиеся от воды бурдюки; через луку седла были перекинуты новые балахоны, хотя Снейк отказалась от платы. Зачуяв хозяйку, пони издал негромкое ржание. Снейк почесала его полосатые уши, затянула подпруги и приторочила к седлу поклажу. Ведя пони под уздцы, она побрела туда, откуда пришла, – на восток.
– Снейк!..
Снейк перевела дыхание и оглянулась: Аревин стоял спиной к солнцу, и лучи его обрамляли фигуру юноши алым ореолом. Волосы рассыпались по плечам, смягчая суровое выражение лица.
– Ты должна уйти?
– Да.
– Я думал, ты не уйдешь, пока… Я так надеялся, что ты побудешь у нас хотя бы еще немного. Здесь есть другие племена, другие кланы, они тоже нуждаются в твоей помощи.
– Если бы все сложилось иначе, я бы осталась. Наверное. Но…
– Они очень испугались.
– Я предупредила, что Травка не причинит вреда, но они увидели ее зубы и… Они не могли знать, что она всего лишь дарует забвение и облегчает смерть. И больше ничего.
– Ты не можешь простить их?
– Я не могу это пережить. Потому что их вина – это моя вина. Аревин, я поняла их слишком поздно.
– Ты же сама говорила, что не можешь знать все обычаи, существующие на Земле.
