Хортиму слова не понравились, и он пожалел, что не умеет надменно приподнимать бровь, как Малика.
– Самое главное, – заметил он, – есть Сармат-змей. И он украл
Он выделил это голосом, чтобы не осталось никаких сомнений. Неважно, чьей Малика Горбовна была возлюбленной, невестой или женой – перво-наперво она его семья, она – княжья кровь, семя Гурат-града, потомок древнего рода. Хортим уже собрался говорить про освобождение Малики, но слова застряли в горле: он даже не знал, жива ли она.
– И я хочу, чтобы Сармат заплатил за это. За это и многое другое.
Посмотрел на Фасольда – тот пристально его изучал.
– А потом мы придумаем, что делать с остальным.
Хортим почти не знал своей матери – был слишком мал, когда все случилось. Помнил лишь, что у нее медовые, как у Малики, волосы. Что она одевалась в бронзово-золотые гуратские цвета и часто ему пела, но время стерло и ее лицо, и голос. Разве что где-то на задворках разума ютилось воспоминание об их последней встрече. Когда мать высылали из гуратских теремов, Хортим, лет двух или трех, плакал и цеплялся за ее юбки. Княгиня тоже рыдала, и шептала слова утешения, и грудно выла, гладя Хортима по голове, а потом собралась с силами – и вышла из комнаты, оставив сына нянюшкам.
Его память стянула прорехи, закупорила боль, и ничего-то от матери не осталось. Должно быть, Кифе и Малике пришлось труднее. Они все понимали. Потом, конечно, рассказали и ему: княгиню и ее ближайших родственников уличили в заговоре. Был ли заговор, не было – кто сейчас разберет? Но Кивр Горбович сослал жену в Божий дом, что стоял далеко в Пустоши, – уединенная обитель, где опальную княгиню приняли в послушницы. А ее отца и братьев он казнил.
Тем страннее, что в ночь перед самой страшной битвой, в какой ему доводилось участвовать, Хортиму приснилась мать.
Женщина, чьих черт нельзя было различить, сидела в старой детской: Хортим узнал потолок палаты, выкрашенный темно-зеленой краской, с золочеными узорами из вихрастых коней. Мать склонялась над люлькой и пела. Колыбельную, наполовину скроенную из тукерского мотива, наполовину – из нежных княжегорских «люли-лю».
Пела о том, каким Хортим вырастет славным воином. Как его не возьмет ни кривой нож, ни стрела, заговоренная ханскими женами. Как будет ретив его конь и как многочисленны будут его победы – звонкие, точно мониста. И как мать станет ждать его в княжьем тереме и плакать каждый раз, когда он ее покинет, – но такова ее доля, и все, что ей останется, – это ждать сына и молиться о его возвращении.
Возможно, песня и была красива, но в ней не нашлось бы ни слова правды. Поэтому князь проснулся донельзя раздраженным и, сев на постели, тихо выругался.
День наливался жаром. Стоял апрель, но в Пустоши уже давно не видали дождя – было душно и сухо, точно в летний зной. Степные травы казались жухлыми и желтыми, как солома. Не спасала даже близость воды – река находилась за спиной у княжегорцев и полого петляла вбок. И если от блестящей ленты Тугаш, впадающей в Ихлас, и тянуло прохладой, то Хортим не чуял.
Прели лоб и волосы, закрытые остроконечным шлемом с бармицей. Страх щекотал в животе, и Хортим, хмурясь сильнее, сжимал поводья. Конь под ним фырчал и нетерпеливо переступал ногами.
Они стояли друг напротив друга, рать против рати. Хортим знал, что для него эти мгновения были самыми мучительными – не существовало ни предвкушения, ни закипающей в груди удали, только мелко трепещущий испуг, наполовину задушенный силой воли. Хортиму ничего не оставалось, кроме как угрюмо смотреть на тукерских всадников, вскидывающих оружие с залихватским гиканьем. На их знамена – песочно-желтые, синие, красные. На выстроенных плечом к плечу воинов Ярхо-предателя, облаченных в базальтовые панцири. Сощурившись, Хортим различал и самого Ярхо – на коне, закованном в камень. Он стоял впереди смертоносного клина, а по бокам его войск располагалась улюлюкающая тукерская конница. За ними – люди южных князей, примкнувших к Сармату: Хортим видел на стягах вепря Дышичей и ласточку Йованковичей.
Убийца его отца ждал и не отдавал приказа. Ждали и они – люди Гурат-града, Гарина, Бычьей Пади и ее выкормышей, воины, посланные к ним из северных укреплений… Их конные полки образовывали правую и левую руки: в боковые войска входили княжьи дружинники, вершняя рать. Между руками – пехотное чело, там же стояли лучники. Пехотинцы вывезли передвижные укрепления гуляй-городов – телеги, оснащенные высокими, подбитыми железом щитами. Гуляй-города помогли бы укрыться от тукерских стрел, но что важнее – отразить нападение тяжелых каменных ратников.
