– Князь Бодибор, – произнес Хьялма неожиданно мягко: теперь его и кресло Сольявича разделяло не больше пяти шагов. – Если твои соратники хотят выждать и отсидеться, у них ничего не выйдет. Думаю, стоит написать им снова, и на этот раз послание будет от меня.
Он сцепил за спиной пальцы. Тряхнул головой, откидывая с лица остриженные седые пряди, и медленно обвел взглядом зал. Он тоже наблюдал за всеми – удалыми воинами и почтенными советниками, за черноусым Бодиборовым воеводой, на чьем зеленом кафтане серебрилась тяжелая скоба в виде бычьей головы…
Хьялма вышел из тени, и его плечи слегка подались вперед – Хортим знал, что это для него необычайно низкий поклон.
– Я действительно благодарен тебе и твоим людям, Бодибор Сольявич. Вы готовы сражаться на моей стороне, и это мудрое решение.
Хьялма ничего не обещал им за службу. Лишь передал через Хортима полурассказ-полунамек о несметных сокровищах Матерь-горы, которым наверняка найдется применение в мирное время, когда не станет Сармата. Но все же вкрадчивый тон Хьялмы и его скупые слова о благодарности сулили больше, чем самые пылкие речи. И это удивляло Хортима: он ли не знал, что за душой у Хьялмы не было ни гроша? Что он приехал на юг забытый и насквозь больной, проживший отшельником одни боги знают сколько лет, и только диковинка в виде драконьей чешуи обеспечила ему приют и первых сподвижников? Но сейчас Хьялма стоял перед правителем Бычьей Пади и вел себя так, будто был могущественен и всесилен.
И опасен.
– Что касается других… – Хьялма выпрямился, и его голос стал свистящим. Каждый звук – гибкое змеиное тело, извивающееся в траве. – Тех, кто не на моей стороне… Ты скажи им, князь. Сармат до них, может, еще и не доберется, но
А потом, когда закончился совет, Хортим вышел на теремное крыльцо – отсюда открывался вид на боковой двор.
Фасольд ударил воспитанника в плечо.
– Каков шельма, а? – шикнул на ухо. По тону было не понять, доволен он Хьялмой или нет. – Запугивал не только неизвестных князей, но и соратников Бодибора. Предупреждал. Мол, только пикните супротив, мало не покажется.
– Похоже на то, – невесело отозвался Хортим. Он втянул воздух, пахнущий снедью и сырым черноземом – после ночного дождя. С тоской посмотрел на господских слуг, снующих по делам, но самый страдальческий взгляд бросил на утоптанную землю, отгороженную мелкими колышками, – восточный двор считался у князя дружинным, и здесь постоянно кто-нибудь да упражнялся.
– А что, – продолжал Фасольд, пригладив седой ус, – думаешь, он правда может спалить князьков? И города их с бабами и дитями? Или пустословит?
Хортим вспомнил, как Хьялма обещал сбросить его в ущелье у Поясной гряды.
– Думаю, может.
Фасольд фыркнул.
– А чем он тогда лучше Сармата?
Хортим хотел было ответить, что не знает, однако прикусил язык. Все же они с Хьялмой – князья, обоих слушают люди, и нельзя допустить, чтобы в их стане проклевывались всходы неуважения или сомнений.
– Тем, что Хьялме хватает слов, – пояснил он. – Необязательно сжигать города, чтобы тебя боялись. Достаточно быть способным на это.
– Умно, – хмыкнул Фасольд. – Ладно, княже, пойдем поглядим, прыток ли твой меч хоть вполовину так, как язык.
Как будто он не знал ответа.
В марте Хортим справил двадцатые именины – уже не юнец, еще не умудренный опытом муж. Хороший возраст для ратных побед. И воинской науке его обучал Фасольд, один из самых норовистых и умелых поединщиков, каких только видывал север. Но каждый раз, упражняясь на теремном дворе, Хортим вспоминал одну из присказок Карамая: «Да не в коня корм».
Деревянного оружия Фасольд не признавал, и Хортим всерьез опасался, что однажды воевода ненароком перерубит его боевым топором. Сладить с Фасольдом было непросто и куда более талантливым мечникам, так что Хортим смотрелся соколиным птенчиком, решившим потягаться с медведем. Недаром именно Фасольда Кивр Горбович долгое время называл своим ближайшим соратником, невзирая даже на низкое происхождение, – если воевода сохранил такие силу и прыть к пятидесяти с лишним годам, на что он был способен в молодости?
Очередной удар, на этот раз – длинным древком, отшвырнул Хортима на утоптанную землю. Фасольд наклонился над князем, и его лицо закрыло солнце. Хортим невольно полюбопытствовал, сколько бы насчиталось людей, для которых последним увиденным в жизни было это лицо: голубоглазое, щетинистое, с седой прядью, перечерчивающей искаженные черты, и криво сросшимся ухом, в котором – на северный манер – серебристо посверкивала серьга.
Хортим перекатился набок, вскочил на ноги. Выпад его меча Фасольд отбил без усилия, словно отогнал жука, и Хортим не успел напасть во второй раз. От тяжести топора он утек, скользнув Фасольду за спину.
Воевода сплюнул.
– Ты будешь сражаться или убегать?
Лезвие топора едва не пропахало Хортиму живот – князь отпрыгнул назад. Чтобы ему не снесло голову, Хортим пригнулся и направил острие Фасольду в грудь. Меч взвился вперед, и прежде чем Хортима вновь ожгло и отбросило древком, он рассек рубаху Фасольда, оставив неглубокий продольный порез.
