Гордые знамена и соборные купола, покрытые золотом, киноварью и сапфирово-изумрудной крошкой. Колокола, раскачивающие немыслимо глубокий звон. Дворцы князей и вельмож, утонувшие во фруктовых садах. Шумные базары, пестреющие разноцветным шелком, ряды домов с узорными ставнями. Самые красивые женщины, носящие головные покрывала и браслеты на запястьях и лодыжках. Самые бравые мужчины, не снимающие с поясов кривых кинжалов. И их веселые дети, веснушчатые, загорелые под южным солнцем – не Княжьи горы и не Пустошь, не тукеры и не горцы. Гурат-град, наливающийся величием, будто плод – соком, переливающийся алым и медовым под знойным небом.
«Как тебе рассказать, Малгожата Марильевна? Даже месть за это слаще, чем безбедная жизнь».
Хортим мог бы не бродить по князьям, прося помощи, и никогда не встретить Хьялму. Мог бы жениться на славной девушке и увидеть, как растут его сыновья и как каждый год весну сменяет лето, хмельное и счастливое, не опаленное войной. В конце концов, что ему до города, из которого его изгнали? Что до отца, который от него отрекся, и взбалмошной сестры, которую он едва ли успеет вызволить до солнцеворота?
Но выходило ровно наоборот.
Потому что семья и Гурат-град – единственное, за что стоило сражаться.
– Я не удивлена. – Малгожата пожала плечами. – Все знают, что отличает Горбовичей. Любовь к своему городу, гордость и… как бы помягче… – Княгиня замялась, покручивая изумрудное колечко.
– Злопамятность, – подсказал Хортим.
Умение долго вынашивать ненависть. Выжидать по-змеиному. По-шакальи идти на запах крови и чужих слабостей.
– Должна признаться, – улыбнулась Малгожата, – ты, молоденький соколеночек, кажешься совсем не похожим на Горбовича. Ты рассудителен и вежлив. Спокоен и миролюбив.
Но Хортим знал, что он – Горбович до мозга костей. Мстительный, спесивый, властный, разве что, будто галька, обкатанный тяготами изгнания – поэтому вместо ответа он отсалютовал Малгожате кубком и выпил.
Подготовка продолжилась на следующее утро. Ковались мечи и топоры, строились метательные орудия и гуляй-города, собирались большие самострелы с остроугольными болтами, и в Бычью Падь с востока и севера стекались воины удельных князей. Однако Хьялме было мало.
На утреннем совете он говорил, что знаменитые кузницы работают вразвалку, а не пылают на пределе возможностей. Что плотники обрабатывают древесину так, будто верят в терпеливость Ярхо-предателя. Соратники Бодибора Сольявича и вовсе отзываются на зов слишком неспешно – такие ли уж они ему соратники?
– Я ценю твою помощь, князь Бодибор, – говорил Хьялма, – как ценю и самоотверженность твоих людей. Но я пришел в твой город не для того, чтобы Сармат сравнял его с землей. Значит, всем нам нужно прилагать больше усилий.
Бодибор Сольявич сидел на высоком кресле, подперев пальцами подбородок. Хьялма был перед ним – медленно переходил с одной стороны чертога на другую. За ним следили и княжеские гриди, и сам Бодибор, задумчиво гладящий бороду, и Хортим, сегодня еще ни словом не заявивший о себе.
– Мой город, – ответил Бодибор спокойно, – всегда был городом мастеров, а не лентяев. Что до удельных князей… Многим из них живется несладко под Сарматом-змеем, но их страх велик. Я разослал гонцов, хотя не в моей власти предать забвению тот ужас, который внушил Сармат.
Губы Хьялмы сломались в блеклую усмешку.
– Неужели?
Ставни были открыты, из окон лился утренний свет, бросая решетчатые тени на узкий синий ковер, раскатанный от порога до княжьего места. Когда Хьялма зашагал к Бодибору Сольявичу, черные росчерки от его ног и длинной фигуры затемнили лучисто-желтые лужицы между тенями. Когда Хьялма встал против света, черты его лица стали неясными, нечитаемыми. Смутно-грозными.
Хортим знал: в этом не было ничего колдовского, только окна и полумрак. Он также знал, что Хьялма умел держаться совсем иначе, не так, как представлялся Сольявичу и его гридям. Когда, еще до первой битвы, халлегатский князь делился с Хортимом намерениями и мыслями о власти, в нем не было ничего пугающего или напускного. Что уж говорить о том, когда он назывался Вигге?
Хьялма говорил в палатах Бычьей Пади, и ничего не оставалось в нем от человека – мудрого, многое повидавшего, но все же человека, в беседах с которым Хортим провел десятки зимних вечеров. Сейчас это был осколок легенды, занявший тело мужчины. Хлыст, подстегивающий работу кузнецов и плотников. Голос, доносящий свою волю.
Хортим догадывался, что такая перемена имела смысл. Хьялма не оставался на ужины, потому что тот, с кем делишь пищу, становится знакомым и понятным; он держал драконью шкуру на обширном заднем дворе терема – под охраной, разумеется, однако он мог спрятать чешую и в более укромном месте. Но хотел, чтобы ее видели все, от слуг до княжьих родичей, а молва гудела, напоминая о том, кто он.
