Сармат скользнул ближе. Заложил руки за спину, усмехнулся, но усмешка так и застыла напряженным оттиском. В глазах мелькнуло нечто затравленное, испуганное, да тут же померкло, уступив место хищной пустоте.
– Второй раз спрашиваю, ведьма, – сказал ласково, с призраком прежней игривости. – На третий – пущу в ход саблю.
Хиллсиэ Ино вдруг расхохоталась так, что затряслось тело под белой рубахой. Колесо ускорило ход: Сармат, нахмурившись, кивнул в его сторону.
– Куда делись нити? Почему твоя прялка пуста?
Вёльха прекратила смеяться – так же резко, как и начала. Улыбнулась, выталкивая слова-шепотки сухими губами:
– Нечего больше прясть, Хозяин Горы. Ни тебе, ни мне.
Сармат наклонился и подался к самому ее лицу.
– С огнем играешь, ведьма, – выдохнул он, и воздух вокруг заклокотал от жара. – Говори: чем закончится эта война?
Дряблая рука Хиллсиэ Ино сделала взмах – чтобы отошел. Сармат отодвинулся, сел подле, по-прежнему прожигая вёльху взглядом, а та все медлила и молчала. Вновь провела ладонью по скатанному колесному боку, трепетно, нежно. Сколько историй спряли они вместе, сколько испытали? Триста лет жила Хиллсиэ Ино, тридцать лет ткала гнев и страсть, отвагу и юность. Вышивала лица и одежды, палаты и мрачные пещеры, знала ненависть, от которой лопалось сердце, и страх, сводящий с ума. Видела жен, танцующих в золоте покрывал, и невест, искавших выход в бесконечных лабиринтах.
Все уже сделано, все уже соткано. Осталось лишь рассказать.
Хиллсиэ Ино дотронулась до рыжей косы Сармата. Затем – потрепала ему волосы на макушке, будто ребенку, и едва ощутимо похлопала по щеке. Сармат не оттолкнул.
– Твой брат убьет тебя, Хозяин Горы. – Вёльха печально улыбнулась. – Вот и конец.
По его лицу пробежала судорога, но он сдержался. Лишь глаза полыхнули: животным, кровавым, страшным.
– Который? – хрипнул.
Хиллсиэ Ино зацокала языком и шутливо погрозила ему пальцем. Хозяин Горы привык играть словами и знал, что у многих пророчеств было второе дно. Прозорливый, хитрый, внимательный Хозяин Горы! Но сейчас он не угадал.
– Самый старший, – ответила вёльха. – Тот, что пришел с севера.
Сармат взвился на ноги и, будто был оглушен или пьян, сделал пару нетвердых шагов назад, хотя голос зазвучал трезво и ясно:
– Нет.
Хиллсиэ Ино вздохнула и смежила веки – черный глаз не закрывался до конца и продолжал глядеть сквозь единичные ресницы.
– Не-ет, ведьма. – В его тоне пробуждался бархатный смех-перекат. – Ты ошибаешься.
Он качнул головой, тряхнул косами со звенящими зажимами. Снова присел перед Хиллсиэ Ино и поддел ее подбородок, вынудив посмотреть ему в лицо.
– Увы, – повторил мягко. – Хьялма меня не убьет. В этот раз я не поверю тебе, бабушка. Я буду сильнее твоего пророчества. – Примирительно развел ладони. – Если ты не против.
А когда поднялся, обрушил удар на один из стоящих здесь сундучков. Смел подсвечники, отшвырнул крохотный столик и блюдо, на котором марлы подавали Хиллсиэ Ино еду.
– Лгут твои боги, ведьма, – яростно зашипел Сармат. – А мне лгать не стоит.
Он переворачивал корзины с расшитыми полотнами и нехитрым скарбом. Под его ногой ломались разбросанные свечи и рвалась ткань. Об пол стучали иглы, гребни, веретена… Хиллиэ Ино знала: Хозяин Горы был взбешен ее пророчеством, а его гнев – разрушительная сила, безжалостная.
Хиллсиэ Ино всегда знала достаточно. Поэтому ее волосы были распущены, как у незамужней покойницы, а белая рубаха напоминала саван.
– Не бывать тому, что ты напророчила, ведьма. Слышишь?
Когда Хозяин Горы шагнул к ее прялке, Хиллсиэ Ино кивнула той на прощание, как старой подруге. Вскинула подбородок, встречая надвигающуюся бурю, и зажмурилась, чтобы не видеть, как деревянный остов ломался под сапогом.
– А что тебе твои боги напророчили? – свистнул Сармат надсадно, язвительно. – Что-нибудь славное, а? Что-нибудь хорошее?
Он выхватил саблю из ножен. Примерившись, рубанул от плеча и довершил все со вторым ударом.
Голова Хиллсиэ Ино покатилась ему под ноги.
Желтый глаз был закрыт, а черный проглядывал через складчатое веко – укоризненно, насмешливо.
– Кровью пахнет, – заметила Рацлава. Бесчувственно, но все же с легкой щепотью недовольства.
Сармат хмыкнул, разглядывая свои руки, – пятен на них не было.
– Извини.
Обычно марлы обряжали его жен в цвета, которые тем подходили, но сегодня просчитались. Рацлаве следовало носить летящие холодные шелка, а не тяжелый винный бархат, как нынче. Ей шли перламутровые жемчужины, рыбий глаз и аметисты, а не кусочки вишневого турмалина, вточенные в золото с черной финифтью. И лучше бы марлы заплели ее волосы в косы, чем собрали в прическу-корзинку, пропустив между прядями сверкающие гранатовые бусины.
Сармат решил, что его служанки те еще насмешницы. Стоило в Матерь-горе пролиться крови, как она тут же брызнула на наряд его жены.
