Буквицы вышли на славу. Ровные, прилаженные одна к другой. Завитки – резкие, вымеренные. Ярхо уже забыл, какой у Хьялмы почерк: после того, как Ярхо его предал, брат не прислал ему ни одного письма. Сармату – присылал. Передал одно через его изуродованную любовницу: не угрожал даже – предсказывал. Говорил, что убьет Сармата. Не сейчас, так позже. Не своими руками, так чужими.
«Извиняться не стану. Уж ты понимаешь, война есть война».
Он умел писать иначе, сложно и многослойно. Однако сейчас Ярхо видел лишь короткие, донельзя простые фразы – Хьялма хотел, чтобы его поняли наверняка.
«И мы продолжаем ее из века в век.
Я был неплохим правителем, но никудышным братом. Не думай, что я этого не признаю. Мне потребовалась тысяча лет, чтобы все осознать. Кажется, ты провел то же время наедине со своими мыслями.
Я сделал много того, чего делать не стоило. Особенно – по отношению к тебе, и я сожалею. Но все мы совершаем ошибки, не так ли? Кто-то отравлял жизнь младшего брата постоянным принуждением. Не скорбел по нему как должно, присваивал себе его невесту и его заслуги. Приказывал исполнять свою волю и бросаться от одной границы к другой. Кто-то – спасал из тюрьмы мятежника и братоубийцу. Обрекал других братьев на мучительную смерть, предавал княжество, государя, дядю. Разрушал города, рубил, резал, распарывал.
Мы оба хороши, Ярхо. Мы оба получили по заслугам, потеряв все, чем дорожили. И мы оба устали.
Теперь мы в расчете».
Ярхо не знал, как сейчас выглядело человеческое тело Хьялмы. Но, читая письмо, почти его видел. Представлял, что в шатре не было ни Йокима Прихвостня, ни гонца из Бычьей Пади – лишь Хьялма, сидящий на сундучке. Хьялме снова было немного больше тридцати, и он, зарываясь пальцами в поседевшие волосы, задумчиво утирал губы краем платка. Хьялма говорил, но голоса Ярхо не помнил. Лица – тоже. Разве только рот, сжатый в тонкую полоску, и льдистые глаза.
«Люди говорят, сейчас ты камень и в тебе не осталось ничего человеческого. Готов спорить, ты все равно человек больше, чем Сармат.
Иногда я спрашиваю себя, всегда ли он был таким? Все ли мы были такими? Я помню много хорошего о Халлегате и днях нашей юности – кто бы знал, во что это выльется? Когда мы с тобой сбегали от суровых дядек и занятий, занудных даже для меня. Когда то ли в Надгорике, то ли в Дымных Солеварнях я вытягивал тебя из передряги, куда ты попал по милости какой-то лукавой княжны. Кажется, тогда ты устроил приличную драку с ее братьями, и нам пришлось уносить ноги.
Славное время».
Это было ловко, но гнусно – играть на воспоминаниях Ярхо. Воспоминания были единственным, что осталось у него от прежней жизни.
«Давай закончим это, Ярхо.
Страдает слишком много людей, а мы и без того пролили достаточно крови.
Я хочу добраться до Сармата, и тебе необязательно стоять между нами. Ты долгие годы сражался на моей стороне, я считал тебя своей правой рукой. Биться за меня не всегда было благодарным делом, но едва ли даже это хуже, чем ходить под Сарматом.
