Должно быть, Рацлава почувствовала, что внутри у Сармата все кипело. Он не сказал ей ничего грубого, не сделал ничего обидного, но воздух вокруг него бурлил от гнева и невысказанной угрозы. Сармат сел на стул подле жены, обведя взглядом маленький чертог, сплошь занавешенный темными полотнами, – не понять, из чего вытесаны стены. Сармату было душно. От пророчества вёльхи и от вина, ударившего в голову, от винных же оттенков, расползшихся от его одежд до платья Рацлавы, от потолка до пола. Было душно из-за того, что шею Рацлавы стягивал глухой бархатный ворот. Что ее руки, неуместно белые и – выше запястий – холеные, выглядывали из рукава-колокола, закатившегося до локтей.
Сармат сорвался с места. Перехватил ее руки, небрежно оттянул ее ворот, – так, что едва не лопнуло ожерелье, – и прижался губами к уху Рацлавы. В его движениях – ни игры, ни нежности, только голод и ярость, которую было не на кого обрушить, кроме нее.
– Сыграй, – выдохнул почти угрожающе, почти просяще – и, словно заметив это, мягко добавил: – Чувствуешь же, какой я сегодня.
Сармат отодвинулся. Сейчас его лицо находилось чуть ниже ее лица.
– Я могу убить тебя прямо сейчас, – предупредил серьезно. – Сыграй, чтобы я успокоился.
Рацлава, которую он впервые встретил зимой, никогда бы не сделала то, что сделала нынешняя – сверкнула призрачной учтивостью за маской равнодушия и страха.
– О, Сармат-змей. – Она покачала головой. – Я не хочу умереть этой ночью.
Пожалуй, Сармат пугал ее, а его прикосновения были ей противны.
Пожалуй, больше всего ей хотелось вернуть себе свое рыхлое бесчувственное лицо, а не придавать чертам краски.
Но время, проведенное в Матерь-горе, научило ее говорить то, что нужно, и вести себя правильно. Рацлава хотела выжить и не хотела ходить по краю, поэтому осторожно выбирала слова и тон. Да, его жена не была искусна в притворстве, но в апрельское полнолуние она сделала все, что он жаждал от нее получить, – Сармату хватило.
Она играла ему и играла, плела песню за песней – одна другой искуснее, легче, живее. В чертоге веяло прохладой южных вечеров и запахами лаванды и клевера, затем мотив сменялся, и Сармат чувствовал ветер с моря и соленые брызги на языке. Он слушал ее, прикрыв глаза, прислонившись спиной к ее ногам. Музыка Рацлавы вытесняла из его головы все мысли, оставляя лишь шелест листвы и шорох песка.
Ни войны. Ни огня. Ни смерти.
Рацлава была его пленницей, а Сармат собирался убить ее к летнему солнцевороту, но сейчас не существовало ни ее страха, ни его намерений. Ничего: ни орды Ярхо, ни Хьялмы, идущего за местью, ни князей, впутавшихся в дела их семьи. Только тишь и покой. Красота мира, впаянная в перезвон невидимых струн.
И свирель, поющая дракону.
Но когда музыка закончилась, а Сармат открыл глаза, он вспомнил обо всем, что ждало его снаружи. Про войну, огонь и смерть – в груди резво кольнуло. Но это раньше Сармат позволял себе быть испуганным и сбитым с толку, сейчас – о нет. Что бы ни предсказала ведьма, он еще поборется.
Сармат гибко поднялся с места и развернулся к жене – он увидел, как Рацлава отшатнулась от скрипа его сапог. В ней, даже облаченной в вишнево-винный, не осталось ничего хитрого или потустороннего: женщина как женщина, усталая, вытирающая кровь с уголков губ.
– Ну же, – сказал Сармат ласково, наклоняясь к ней. – Чего боишься? Ты молодец.
Она рассеянно кивнула, не в силах больше держать лицо.
– Я позову марл, – пообещал Сармат, оправляя кафтан. – Они помогут тебе с порезами. Тебя знобит, дорогая? Если это из-за меня, то не тревожься, ничего я тебе не сделаю. Если из-за усталости – тем более пора отдыхать.
Он говорил живо и бойко. Пересек чертог, не касаясь Рацлавы – зачем стращать ее вольностями? И она это оценила. Рацлава оглянулась и пусто посмотрела туда, где затих его голос, – в пространство у самых дверей.
– До свидания, Сармат-змей.
– До свидания, душа моя, – не оборачиваясь, протянул он, прищелкнув уголком губ. – Может быть, еще встретимся.
Он толкнул двери и, насвистывая незатейливую песню, вышел в коридор.
От правого плеча до грудины шла трещина, пробитая Хьялмой в его панцире. Ярхо не испытывал ни гнева, ни страха, но сейчас не выдержал и выругался. Он изучал новые сколы на теле – пока ничто не мешало ему сражаться, но борозда, расщепившая доспех, была необычайно глубока.
Зацепил-таки, старый прохвост.
Еще пара таких нападений, и Хьялма оторвет ему руку или ногу. То, что поселилось внутри Ярхо, не было испугом, но… Впервые за долгое время он ощутил себя уязвимым. Хьялма может добраться до него. Хьялма может добраться до Сармата.
Хьялма может добраться до кого угодно, если пожелает.
Стояла ночь, и снаружи шатра стрекотали цикады. Одна из них, лупоглазая, с жилками на жестких крыльях, залетела внутрь. Прошмыгнула над землей и забилась у сгруженных заплечных мешков, в которых живые воины Ярхо хранили запасы. Ярхо уже собрался раздавить цикаду, чтобы не шумела, но пригляделся, когда та выползла из угла.
Ее выпученные круглые глазки были белыми.
– А, – обронил. – Опять ты.
