Ярхо продолжал смотреть на пергамент, даже когда слова закончились.
Письмо – словно отпечаток Хьялмы. Буквы прочитывались тихим шелестом, горько-насмешливым, змеиным. Этот змей будто сворачивался у ног кольцом, чтобы казаться менее опасным. Высовывал раздвоенный язык и шептал так, что могло дрогнуть даже каменное сердце. Слова, прочитанные Ярхо, были больше чем словами; из каждой буквицы сочилась их история – не врагов, но родичей. Хьялма лишь поддел ворох того забавного, пугающего, хорошего, что происходило с ними. Сколько они вместе пережили? Сколько друг друга выручали и предавали? Они же – старшие княжичи; вместе росли, вместе получали первые раны и набивали первые шишки, становясь теми, кем им было предначертано стать.
Ярхо осознал, что впечатлен. Он успел позабыть, каков из себя Хьялма: разумный старший брат, готовый попрать гордость и предложить Ярхо перемирие.
Кукловод.
Интриган.
Человек, умеющий вить веревки из князей, военачальников и жрецов, – Сармат, играющий своими друзьями и женщинами, ему и в подметки не годился.
Хьялма не заливался соловьем подобно Сармату, но отлично знал, как управлять другими. Как внушить свою волю и как подавить чужую. Как в устало-приветливых словах спрятать крючок, на который удастся поймать самого Ярхо-предателя.
На смену оторопи пришел отголосок чувства, который Ярхо мог бы назвать злостью.
Все это они уже проходили.
Хьялма, по-прежнему мнящий себя всезнающим, думающий, что в его власти вертеть людьми, – братьями, любовницами, подданными, – как фигурами на игральной доске. Хьялма, решивший, что письмеца, написанного великим им, достаточно, чтобы завершить войну.
Кто для него Ярхо? Крыса-перебежчик? Страдалец, жаждущий его милостивого прощения? Оружие, которое можно купить-продать и передать другому?
Письмо хрустнуло, сминаясь в каменном кулаке.
Гонца передернуло: парень побледнел и неосознанно сделал полшага назад.
Ярхо перевел на него тяжелый взгляд. Ясно, почему мальчишка так светился. Хьялма должен был поделиться с ним: Ярхо никогда, даже в годы самых лютых сражений не убивал ни послов, ни гонцов.
Конечно. Мудрейший халлегатский князь полагал, что мог предугадать действия любого. Он считал, что прозорлив, что видел людей насквозь и был способен вывернуть их наизнанку, заставив плясать под свою дудку, – даже если хотел убедить Ярхо в обратном.
В прошлый раз самоуверенность дорого ему обошлась.
В этот раз она его погубит.
Гонец прочистил горло, успокаиваясь. Провел ладонью по кудрям, расправил плечи.
– Что передать моему господину? – спросил он.
Ярхо посмотрел на Йокима – соратник стоял у входа в шатер и хмурился. Догадывался, что дело недоброе, и Ярхо едва заметно ему кивнул.
– Без тебя передадут, – буркнул он гонцу.
А через несколько дней к воротам Бычьей Пади прискакал воин – на лошади, облаченной в панцирь. Он бросил наземь мешок и удалился прочь, не произнеся ни слова.
Позже дозорные отнесли находку на княжий двор: в мешке лежала голова гонца, отправленного к Ярхо-предателю.
– …моя деревня совсем небольшая, – оживленно говорила Кригга. – Но если выйти в поле, можно было разглядеть купола Гурат-града. Они казались маленькими и гладкими, как черешневые ягодки. – Подумала и рассмеялась: – Можно сказать, я видела Гурат-град. Издали, но видела.
– Прелесть, – восхитился Лутый.
– А ты откуда родом?
– Не знаю точно, – признался он, отхлебнув из кубка. – До пяти лет меня воспитывала тетка, и я даже не уверен, что она была мне родной. Она жила в Росте, это такой северный городишко.
– В
– Ну как тебе сказать, – уклончиво отозвался Лутый. – Тетка жила в городских трущобах, а потом померла, и я оказался на улицах. Когда я чуть повзрослел, то ушел из Росты вместе с такими же мальчишками, сбившимися в ватагу. Ходили по деревням, озорничали и искали себе пропитания. К слову, многие потом тоже померли. – В его голосе не было грусти: Лутый говорил, как и всегда, весело и безмятежно. – Такое вот житье-бытье.
– Ужас какой, – протянула Кригга. – А как ты оказался в Черногороде?..
В подобных случаях Рацлава искренне жалела, что познакомила их.
