— Нет, Кысей, она не колдунья, если ты об этом. Я даже не уверен, можно ли ее назвать больной в обычном понимании этого слова. Во-первых, госпожа Хризштайн прекрасно осведомлена о своих особенностях, но лечиться не желает. Она приспособилась, научилась жить с этим. Но есть и во-вторых. Ее тревожит, как она заявила, наваждение. И хотя она утверждает, что это змеи…
Я вздрогнул, вспомнив и рисунки Тени во время приступа, и разглагольствования Лидии о кулинарных достоинствах ползучих гадов.
— Но я склонен думать, что ее наваждение — это ты. Да я думаю, ты тоже об этом догадался.
— Я не знаю, что мне делать, — было невыносимо стыдно признаться, что Лидия домогается меня самым беспардонным образом. — С одной стороны, я усугубляю ее состояние своим присутствием, а с другой… могу повлиять на нее и заставить лечиться.
— Нет, Кысей, — покачал головой профессор, и у меня упало сердце.
— Но ведь ей же можно помочь? Всегда есть надежда.
— Наверное. Но я не возьмусь за ее лечение, потому что придерживаюсь принципа — не навреди. И тебе советую. Самое лучшее, что ты можешь для нее сделать, это просто исчезнуть из ее жизни и вернуть все на круги своя. Не мучь ее своим присутствием.
— У нее случаются приступы, во время которых она себя не помнит. После она впадает в подобие мертвого сна, который иногда может длиться несколько дней. Дыхание замедляется, температура тела падает. И однажды она может не проснуться, — я сцепил руки на коленях. — Я не отступлюсь.
— На все милость Единого… Ты никогда не задумывался, что ее видения могут быть божьими откровениями? Что она может быть провидицей?
— Лидия далеко не праведница, собственно говоря, даже наоборот.
— Если так подумать, то и ее видения вряд ли можно считать милостью, скорее, карой Единого. Кто знает, возможно, это ее наказание за грехи. Видеть то, что она не в силах изменить…
Я закрыл глаза, но перед моим внутренним взором все равно стояла Лидия в водах Ясной купели, которые закипели и расступились, не вмещая ее пороков… Да, они почернели, но это не было той тьмой, которая есть отсутствие света, а значит, еще не все потеряно!
— Профессор Адриани, вы слышали что-нибудь о практике духовничества при лечении душевных заболеваний?
— Слышал, — профессор удивленно выгнул бровь, — почему ты вдруг заинтересовался?
— В трактате Изры из Мирстены упоминается, что излечение возможно даже для самых тяжелых и безнадежных случаев. Но отец Георг высказался категорически против того, чтобы я пытался…
— Это, пожалуй, тот редкий случай, когда я соглашусь с ним. Когда я был молод, примерно, как ты сейчас, и значительно более честолюбив, чем ты, то загорелся идеей возродить эту практику, совершить прорыв в лечении душевных заболеваний. Большая часть сведений была утеряна во время Синей войны. Духовничество применялось только для тех больных, жизнь и разум которых были слишком важны для Святого Престола, чтобы оправдать риск.
— Риск? — переспросил я. — Какой риск?
— Риск смертельного исхода. Пять к одному. К одному удачному. Ты все еще хочешь узнать больше?
Я застыл в отчаянии, стиснув кулаки.
— Хочу. Если Лидии станет совсем плохо, то даже такой шанс лучше, чем ничего…
— Ты не понял, Кысей. Больному как раз ничего не грозило. За его выздоровление своими жизнями расплачивались лучшие из лучших среди церковников… те самые духовники. Впрочем, орден духовных спасителей давно сгинул в небытие…
На редкость благодушный кардинал сразу же удостоил меня аудиенцией, даже не пришлось подпирать стены в холодной приемной в ожидании. Старый церковник милостиво кивнул мне садиться и потер руки:
— Что ж, теперь дознание полностью в нашей воле. Тайный сыск ограничен в полномочиях и перестанет путаться под ногами. Кысей, ты понимаешь, какая сейчас на тебе ответственность?
— Обозначьте
— Правильно понимаешь, мальчик мой, — довольно улыбнулся кардинал. — Князь стар и сдает позиции, поэтому вопрос престолонаследования скоро встанет очень остро. И при дворе есть некоторые… скажем так, недоброжелатели Святого Престола, которые стремятся заполучить больше власти, чем положено простым мирянам, пусть даже обремененным благородным происхождением. Верховный каноник Кирилл слишком потакает им, чтобы надеяться на его вмешательство.
Мне сделалось тоскливо и пусто — опять политика.
— Мой долг — остановить богопротивное колдовство и защитить людей от тьмы безумия. Участвовать в политических играх я не желаю.
— Придется. Потому что это тоже часть твоего долга. И мне странно слышать от тебя подобные речи. Ты же видел, к чему приводит невмешательство Святого Престола в дела светской власти при грызне за престол? Или ты уже забыл Асад?
— Нет, и никогда не забуду. Но давайте я сразу обозначу свою позицию, ваше святейшество, чтобы не было недопонимания в дальнейшем. Если колдуном окажется кто-то из власть имущих, то он предстанет перед судом Инквизиции, невзирая на политические резоны.
— Почему ты решил, что…
