Змеиный крест полностью

Даора Кариона боялись, ненавидели, боготворили, любили, желали, возможно кто-то из светлых фанатиков даже презирал, — но о нем никто не заботился без стремления получить ответную заботу, как никто и не сочувствовал без притворства. Воспоминание о том, как она трогательно накладывала ему шину на здоровую ногу, как старательно успокаивала его, полагая, что он терпит невыносимые страдания, согрело душу черного герцога, и он честно сказал себе: до тех пор, пока это неведомое раньше чувство тепла возникает при даже мысленном упоминании ее имени, девочка останется цела. Чем было это новое чувство? Неужели умилением? Оно было сладким и волнующим, и герцог, не ощущавший ничего подобного ранее, определил его для себя как большую ценность, чем выгода от смерти дальней родственницы бастарда белой семьи. На политической арене Даор не имел равных, победы в войне были обычным делом. А вот те струны, что затронуло появление в его жизни абсолютно чуждой его миру и при этом почему-то казавшейся близкой Аланы, звучали в душе Даора впервые. И пока он не понял их причин, не было правильным избавляться от источника столь приятных переживаний.

Однако и дожидаться, пока его планы пойдут крахом, он не собирался: нужно было проверить, что Алана не старше по крови, чем Вестер, эта комнатная собачонка Юории, и отпустить ее или привлечь на свою сторону.

Наверное, Алана будет на балу в День нанесения, а если и нет — змеиный крест приведет к ней. Можно отдать ей амулет. Разумеется, заранее вплавив в него собственные нити.

А еще лучше — забрать девочку из Приюта. Смог бы он сделать ее послушным орудием в своих руках, как Юорию? Тут требовался другой подход, но разве встречались ему когда-либо женские сердца, которые он не смог бы быстро покорить, хоть одна не готова была, когда он обращал на нее внимание, из шкуры вылезти, чтобы сохранить его расположение? Влюбленные в него женщины всегда становились исправным, хоть и слегка непредсказуемым инструментом в его политических играх. Их всепоглощающая страсть, ничуть не трогавшая его сердце, давала им силы сотворить невозможное во имя своего возлюбленного, и герцога это устраивало.

Но если девочка тоже станет такой, примется ловить его взгляд, пытаться прикасаться к его рукаву ненароком, делая вид, что смущена… Даор поморщился. Это было бы мерзко. «Не твое дело», «под горячую руку» — вспомнил он с удовольствием, и снова то непривычное тепло ударило ему в голову сильнее, чем могло бы сделать любое вино. «Я не хочу ее ломать, — с ясностью осознал он в этот момент. — И не хочу, чтобы кто-то ее ломал». И все же проявить к ней расположение, заинтересовать Алану, увлечь ее мысли было бы… волнующе. Какой она бы тогда стала? Такой же сдержанной и молчаливой, как когда уходила? Или теплой и нежной, как когда они ехали в клетке и она пыталась расспросить его о нем же самом? Он предпочел бы второе.

Даор окружил змеиный крест сферой и позвал Олеара.

Тот появился спустя несколько секунд, как и всегда.

— Мастер?

— Пошли в Приют уведомление о моем приезде на Праздник нанесения руны.

— Вы принимаете приглашение в этом году? — переспросил Олеар удивленно. Его можно было понять: День нанесения руны на первый угловой камень Приюта праздновался каждые десять лет, и за все тридцать восемь, что Олеар служил черному герцогу, Даор ни разу не согласился посетить пристанище шепчущих, отзываясь о подобном времяпровождении весьма едко.

Герцог смерил его красноречивым взглядом.

— Прошу прощения, — поклонился Олеар. — Понял. Что еще я могу сделать?

— Юория должна явиться в мой замок к назначенной дате. Мы пойдем вместе. Портальное окно у нее есть.

— Напишу, — снова склонился Олеар, и Даор заметил, как дрогнуло лицо его слуги при упоминании Юории.

— Свободен, — махнул он рукой.

Олеар тенью выскользнул за дверь.

— Вы не уверены?

— Я не уверен. Но это в любом случае прояснится на вступительной церемонии.

Син налил воду из ниоткуда взявшегося графина в ниоткуда взявшийся стакан и протянул его Алане. Та благодарно взяла воду и сделала глоток. Сердце билось пойманной птицей где-то в горле. Кресло, в которое ее усадил директор, было массивным, мягким и удобным, раньше его в пустом кабинете точно не было, она не могла не заметить столь отличающийся от обстановки предмет мебели. Алана погладила вышитые на атласе цветы и в который раз подивилась тому, насколько растительный орнамент не подходил военной аскезе обители старшего из директоров.

Тамаланией или кем угодно другим из рода Вертерхардов она оказаться не могла. В этом предположении не было смысла! Может, ее хотят использовать для заключения какого-то выгодного союза, как Юорию Карион?

— Если я и из рода Вертерхардов, в чем очень сомневаюсь, то чего вы от меня хотите?

— Хм, — неопределенно повел плечами директор Син. — Ничего, вероятно. Все возможности, которые давало бы тебе воспитание в семье Вертерхардов, мы дать тебе не сможем. Для меня ты — одаренный шепчущий. И потенциально — еще один представитель знатнейшей семьи, наличие которой важнее ее силы.