Даор Карион вернулся в свой родовой замок в плохом настроении. Ничем не выдавая своего мрачного расположения духа, он забрал у почтительно склонившегося Олеара ключ, по привычке вызвал прислугу для уборки и заперся в своем совмещенном с библиотекой кабинете. Когда дверь наконец захлопнулась за ним, герцог позволил себе бокал превосходного вина и, наслаждаясь пряным ароматом, погрузился в изучение кровавого камня, гоня прочь иные беспокойные мысли.
Любопытная ментальная система защиты, реализованная его дедом, была чрезвычайно сложно повторима, но Даор твердо вознамерился разобраться в ней. Он применял разные способы настройки артефактов, но ничего подобного раньше не делал, и это было волнующе.
В основном же своем свойстве камень был почти бесполезен. Уже более шестисот лет черный герцог находился во главе каждой иерархии, которую считал достойной своего внимания. Он сомневался, что камень сработает даже на императоре, который, хоть и был формально выше него по положению, фактически просил у Даора совета почти по каждому государственному делу, а также рассчитывал на черную армию больше, чем на свои разрозненные, хоть и многочисленные войска. Даор предположил, что камень может подчинить разум Сина, которого он считал самым опасным из когда-либо встреченных им существ, однако проверить это, не поддержав развязанную Юорией войну, было непросто.
Через четыре дня намечалось декадное торжество по поводу Дня нанесения первой руны на угловой камень Приюта. Год за годом его, как правящего герцога, приглашали на празднование, и год за годом Даор игнорировал приглашение, жалея времени на пустую вежливую болтовню и танцы. Однако в этот раз присутствие на вычурном событии стало бы хорошим поводом встретиться с Сином и прояснить этот вопрос. Кроме того, нужно было поправить нарушенный Юорией нейтралитет, для чего племянницу придется оттащить туда за шкирку, как нашкодившего котенка, а затем еще и убедиться, что она не нашла себе приключений с кем-нибудь из других наставников. И самому принести извинения от имени дома.
Извиняться герцог Даор не любил. Он крайне редко считал себя в чем-либо виноватым, соблюдая исключительные правила, которые другие сочли бы моральными, лишь из рациональных побуждений. Таким было, например, данное Лите слово, аукавшееся ему каждый раз, когда он имел дело со вздорной племянницей.
Даор прислушался к себе. Желание снова оказаться среди разномастных каменных стен было слишком сильно. Но не из-за камня и не из-за извинений сердце его находилось не на месте, и не потому, что война с Приютом истощила бы его казну и политические ресурсы, на годы оставив черную семью без удобной перины власти императора.
Ему вспомнилось прикосновение маленькой теплой руки ко лбу. Амулет Аланы, лежащий перед ним на гагатовой столешнице, был родовым амулетом Вертерхардов, и теперь, когда Даор нашел его изображение и описание в древнем фолианте, в свое время принесенном из родовой библиотеки белых герцогов, он не сомневался, что девочка состоит в родстве с Вестером.
Это было чрезвычайно некстати, и ее следовало убить, пока Син не обнаружил то же, что сам Даор, и пока девочка при чьей-нибудь поддержке не заявила свои права на Белые земли. Насколько Даору донесли, старший директор вернулся в Приют меньше недели назад, и это означало, что он, занятый накопившимися проблемами, мог еще не видеть новую служанку и не обратить на нее внимания. С другой стороны, никогда еще за сбежавшими из Приюта слугами не приходили наставники. Если Син обнаружил ее кровную принадлежность, убить Алану будет намного сложнее. Сложно, но не невозможно, стоило лишь раз пересечься с ней…
Эта мысль вызвала в нем такую сильную злость, что Даор с хрустом сжал пальцы, сломав бокал у самой ножки. Красная жидкость потекла по его пальцам. Он стряхнул капли цвета крови на ковер и прислушался к себе, напряженно массируя виски. Убивать девочку ему однозначно не хотелось.
