Ей пришлось подождать, пока освободится кто-нибудь, готовый её подбросить. На удивление она наконец испытала благодарность; в конце концов, завоеватели представлялись ей менее обходительными людьми. А тут её вознамерился довезти до города сам штабс-капитан Нуллерд. Он запряг тарпана, помог ей закинуть сумки за козырёк коляски, не струсил при виде Вдовички и учтиво подал руку, когда она садилась. Забавлял тот факт, что в сумке примостился и любимец Вальпурги, хамелеоновый бумсланг, которого Эми, вероятно, закинула туда с её остальными вещами, приняв за ожерелье.
И приятнее всего было знать, что штабс-капитан так услужлив не в той манере, в какой ведут себя заинтересованные мужчины. А скорее из уважения. Недаром же она должна выглядеть ровесницей его пышным седым усам и глубоким морщинам в углах рта. Ему незачем разглядывать её, нечего ждать от неё, как и любому другому джентльмену, и оттого ей легче. Не надо думать, что кто-то из них окажется вновь спровоцирован тем, что она не носит траур и замужнего плетения кос. Так что хотя бы в их любопытных взглядах она не будет виновата.
Тёмные кущи мокрого вереска, то там, то тут отсвечивающего белым снегом, проплывали мимо. Опустошение и безразличие глядели с ежевичного неба и видели то же самое в лице Вальпурги. Она свесила голову вбок и следила взглядом за проплывающими в дорожном месиве камешками, а в мыслях всё потухло, как последние искры в заброшенном на поле костре. И штабс-капитан ошибочно принимал это за печаль. Его руки умело правили вожжами, снежинки застревали в шерстяном покрове мундира, а в глазах слились воедино и мудрость, и намерение утешить.
– Мне жаль, что вас отвергла семья, которая так давно привечала вас, мисс, – пробасил он своей подавленной спутнице. – Я понимаю, как это непросто. Я сам оказался, можно сказать, на вражеской стороне ещё задолго до того, как на ней обнаружили себя все покоренные территории. Вы сделали это решение, которое далось вам нелегко, и поверьте мне, вы достойны высочайшего уважения. Не упираясь в стену глупости и приязни к привычным правителям, вы смогли разглядеть то, что убедило вас помогать графу. И оттого оказались мудрее практически всех остальных ваших прежних друзей. Что, несомненно, приведёт вас на путь одиночества, но… если вам это поможет, то знайте, меня тоже порицали, когда ушёл от семьи в наёмники. Но зато теперь я знаю, что по контракту мне положено не только лишь жалование и трофейная доля. У моих внуков будет дом, у моих сыновей – дело, которым они смогут заниматься. Всего этого у нас никогда бы не было, не начнись эта война. Наши господа задрали оброк, они обкрадывали нас столько, сколько хотели, и ни один из этих купленных собак, мировых судей, не помогал нам. Ни денег, ни надежды, ни даже масла на хлеб намазать; у нас в деревнях не осталось ничего, и тогда многие пошли наёмниками. Те, кто уцелеют, заживут по-настоящему. А те, кому не судьба, по крайней мере обеспечат свои семьи компенсацией. Так что можете считать, что вы не правы, что предаёте друзей; но разве могут быть господа вам друзьями? Вы женщина из народа, которая добилась их внимания благодаря своим талантам. Но одной из них вы всё равно никогда не стали бы, не начнись конфликт. Так и были бы их служанкой, которую можно выкинуть на улицу, как надоевшего дворового пса, не глядя на послужной список. Люди подле господина графа во многом на вас похожи. Он слышит голос разума и голос справедливости, он готов уравнять всех, как уравнивает Схолий. Поэтому у него вы почувствуете себя лучше, я обещаю.
Но слова эти вызвали у Вальпурги лишь эхо злобы. «Будьте прокляты и ты, и твой граф», – мысленно огрызнулась она. – «Безразличны вы мне, ваши беды и ваши надежды. У меня убили мужа, у меня потерялся сын. У меня не осталось меня».
– Спасибо, – оборонила она и сделала вид, что настолько выбита из колеи, что не может сказать ничего больше.
Ей казалось, что в ней нет больше ничего, кроме этого отголоска злобы. Сапоги встали на брусчатку перед белым портиком Летнего замка, сумки легли рядом с ними. Она не помнила, как попрощалась со штабс-капитаном Нуллердом. Помнила только, что стоит на пороге поруганного тираном дома своего детства. И крошечные, как мука, снежинки, парят перед глазами.
Странно, но вдруг колено само повелось в сторону, а пальцы подобрали подол. Один шаг в сторону, а за ним бессознательный выпад второй ногой. Изящно, легко и выверенно, как танцуют леди. Три шажочка, пол-оборота, потом второй такт и снова три шажочка и ещё пол-оборота. В груди стало теплее. В горле запершило. Быстрый вальс, медленный вальс. Она умеет их все, умеет и сама, без кавалера, умеет на глазах у толпы и в одиночестве. Снежные крошки падали на растрёпанные волосы, обжигали запястья и щёки. Такт, ещё такт, ещё такт.
