– Так ты до сих пор не вытряс из Лукаса все подробности? – изумился Экспиравит. Ему казалось, что на такой должности Валенсо не преминет перебрать все подробности личной жизни не столько врагов, сколько коллег.
– Из уважения к тебе я не стал этого делать. Думал, ты сам расскажешь.
– Я восхищён тобою. Значит, мне и впрямь следует тебя просветить. Но это долгая история. Я бы оставил её хотя бы на завтра.
– А со жрецом что делать? – развёл руками Валенсо. – На конверте была дата – двадцать второе декабря. Если этому Освальду хватит сноровки сесть на борт какого-нибудь союзного судна, он может быть здесь как через неделю, так и завтра, даже если он едет из Юммира.
Всё перед глазами совсем смазалось. Стол стал тёмным пятном, карта на нём – цветным месивом. Экспиравит так увлёкся своей кампанией, что совсем забыл о том, откуда берутся его силы. О том, что приглушает боль его неестественно длинного скелета, что позволяет расправить плечи и вносит ясность в разум, а в мышцы – чудовищную мощь. Он начал тереть веки, а затем сдался и утомлённо уронил голову. И ответил едва слышно:
– Мне только одно не нравится. Он слишком много о себе думает. Он хочет охотиться там же, где и я, хотя он всего лишь человек. У него нет на мою территорию никаких прав.
Валенсо задумчиво остановился и смерил его долгим взглядом. Конечно, вся верхушка компании знала о нечеловеческой сущности графа. Её невозможно было скрыть: если кто-то проливал при нём кровь, он сходил с ума и мог ненароком расправиться с тем, кому не повезло просто пораниться кухонным ножом у него на виду. Две страсти было у «Демона» Эльсинга – цифры и люди. Но и те, и другие были для него добычей. Он разбирался в них, изучал их, а затем выжимал из них всё, обращая себе на пользу.
Удачное выходило сочетание. Считалось, что вампиру должно соблазнять незадачливого человека сладостными речами и обходительным обращением. И, теряя бдительность, человек терял и жизнь. Экспир не умел располагать к себе из-за своего жуткого лица, зато он нашёл, что деньги – лучший ключ к человеческому сердцу. Он платил своим солдатам столько, сколько в Харциге платили почётной городской страже. И это удерживало подле него даже тех, кто воочию видел его кровожадное зверство. Тем более, что со временем он приучился охотиться всё больше на врага и всё меньше – на своих.
Став его правой рукой, Валенсо перестал его опасаться. Нечестивый граф редко показывал зубы и спокойно общался со своими придворными. Но что самое ценное – он обладал драгоценным даром бессмертия. Невзирая на то, что он был рождён как обычный смертный, Экспир не погибал ни от пули, ни от ножа. Он чувствовал боль, безусловно, но он жил; и он мог поделиться своей силой. Он обещал это Лукасу, Кристору и ему, Валенсо. Всё, что для этого требовалось, – привести его к победе, к Эпонее.
Невелика цена для вечности.
– Скажи ещё пару слов о своём Освальде, – попросил Валенсо.
Экспиравит собрал в груди остатки своего дыхания и ответил резко:
– Он был в Культе Спасения, который возник в разгар болезни. Как и мы с Кристором и Лукасом. И да, Культ спас Юммир от мора червей; он выяснил, что, поглощая заражённое мясо, можно стать неуязвимым к проклятым паразитам. Но все культисты были людоедами. Главным образом потому, что им, де-факто, был я. Спасение стоило потери человечности для многих, кто последовал нашему методу лечения. Не только человечности – разума.
Я многие годы не покидал своего жилища. Но когда королевская чета пригрозилась сжечь заражённый город, начался хаос; они бросили свою резиденцию и меня, и я впервые столкнулся с людьми. Мне пришлось говорить с ними. И в глазах у дичи я неожиданно для себя увидел разум. И страх, конечно же. Я нашёл способ привязать к себе вас, тех, кто показался мне полезным. И заодно научился вашим манерам, узнал вашу мораль. Кристор и Лукас одними из первых поклялись мне своей кровью, что желают служить моей цели.
Я остался вампиром, но, по крайней мере, не безмозглым зверем. Освальд был единственным из Культа, кто считал, что это не моя стезя. Он хотел, чтобы я до конца был упырём, не подражал людям; и сам представлял из себя того ещё упыря. Для него вкушение плоти и крови не было необходимостью, как для меня: для него это всегда было принципом, поддерживающим его веру.
Да, он может уговорить толпу, но ещё он может убедить человека лечь под нож на кухонный стол. Это, конечно, спасло Юммир и всё графство. Но он не Дитя Ночи, не порождение тьмы. Он просто безумец среди вас – впрочем, единственный, кто испытывает ко мне не боязнь, а братскую любовь. И всё бы хорошо, но он мне не сородич, – с раздражением поведал Экспиравит.
Валенсо оторопел. Он немало грязи повидал, однако в основном это было связано с желанием чего-нибудь запретного – удовольствий, любви, денег. Но про поедание себе подобных, а тем более в целях спасения от мора, он слышал впервые.
