Почему она не была удивлена? Безусловно, Альберту следовало подозревать в малодушии изначально. Но Валь слишком верила в то, что Беласк умеет выбирать людей.
Что ж, именно на случай нежелательного прибытия вероломной «леди Видира», Валь и берегла в своей спальне бумсланга Легарна. Благо Освальд появлялся слишком редко: он был занят на бесконечных похоронах и проповедях. Иной раз, проходя мимо ярмарочной площади или рынка, можно было слышать его пылкие речи о великолепии смерти и ласковых объятиях Схолия. Он ловко сплетал факты и легенды, а также неоднократно возвращался к тому, что Эльсинги тоже являются родичами фон Морлудов; и если Видира были потомками кузена графа Ноктиса, то Эльсинги произошли от прямых братьев святого. Разглагольствования и воодушевляющие речи не затихали, кажется, ни на один день.
Слышал их и маленький Сепхинор. Он продолжал жить в «Рогатом Уже» с леди Мак Моллинз, Банди и Бархоткой. После жестокой расправы над дворянами из Сопротивления в Летнем замке Бархотка лишилась и кровного отца, лорда Барнабаса Хернсьюга, и мамы, леди Гленды, которая попыталась спасти своего возлюбленного выстрелом в вампира. Сепхинор тогда боялся, что тоже осиротел. Банди едва удержал его на месте, когда тот увидел, что гнусный упырь набросился на мать, выпил её кровь и оставил лежать на холодном камне. Но лорд Себастьен Оль-Одо, который поступил в ученичество к доктору Кристору Эрмигуну взамен убитого подмастерья, буквально на следующий день передал им, что «чародейка» в порядке и усилиями замковых жителей идёт на поправку. Банди объяснил Сепхинору, что граф попытался этим укусом запугать Сопротивление и заодно посмотреть, не заступится ли кто-нибудь за колдунью, в которой он на тот момент сильно сомневался. И именно то, что никто не шелохнулся, заставило его отбросить подозрения.
– Не представляю, правда, что она почувствовала, когда поняла, что никто не поможет, – вздохнул Банди, когда они вместе чистили картошку на кухне.
– Думаю, она была к этому готова, – хмуро ответил ему Сепхинор. – Мама говорит «не думай», если считает, что не получится спокойно пережить подобные размышления. Но теперь я навечно задолжал кое-кому свою кровную месть.
Банди хмыкнул.
– Боюсь, у меня тоже висит один очень крупный долг чести. Благодарность тому, кто, можно сказать, подарил мне вторую жизнь… Как житель Змеиного Зуба, не получу я покоя, пока не исполню его. Что может быть лучше, чем попрать коронованную бандитскую братию…
– Что ты там бормочешь? – не понял Сепхинор.
– Ничего, ничего.
К Банди у него было много вопросов. Тот вроде бы помогал леди Мак Моллинз, но в то же время перестал поддерживать дело Сопротивления. Он сделался негласным командующим в «Рогатом Уже». И лишь когда к нему пришли загадочные люди из порта, Сепхинор слышал, что они собираются приводить в действие «план девять», как-то связанный с решающим жестом короны и Сопротивления против мятежника. Сепхинор всей душой болел за то, чтобы у них получилось, но сам мог помочь мало чем. Он лишь разносил сообщения да пытался взбодрить Бархотку.
Тепло возвращалось на остров, и горячие дыхание источников Дола Иллюзий разогревало землю. Яркими рыже-красными ягодами были осыпаны падубы. Поля потихоньку покрывались молодой травой. Засохшие цветки вереска окончательно опали, и кусты его превратились в безжизненный серый мех посреди оживающего буйства зелени. Змеиный Зуб начал вновь наполняться силой влажной, густой, цветущей весны, и с моря повеяло нежностью грядущего лета. Ночи становились короче, но Летний замок всё равно сделался кварцево-серым, тёмным, будто вобравшим в себя все тучи предгорий. Люди называли это знамением небес, а Эпонея плакала при мысли о том, что даже боги встали на сторону захватчика.
Тот был милосерден и позволил ей спокойно жить без дальнейших налогов на два жалких этажа в чёртовой Девичьей башне. Когда она вернулась туда, сопровождаемая Лукасом, что вёз её вещи, ей захотелось застонать. Как её утомили низкие потолки, узкие лестницы и…
Когда они приблизились, стало ясно, что дверь сорвана с петель. Штабные сказали, что внутри побывали «враги», они же, вероятно, застрелили старика, что там жил.
– Мы не смогли его там бросить, ну и закопали рядом с Моррва; что нам было делать-то? – печально поведал штабс-капитан Нуллерд.
Эпонея знала, что должна изобразить боль и отчаяние, ведь умер её так называемый свёкор. Но у неё не было сил. Она лишь свела брови и вздохнула:
– Да что ж такое.
– Милая Валь, как мне жаль, – засуетился Лукас. И его забота вызвала у Эпонеи ещё больше ненависти. Когда Беласка зарубили, как барана, ей пришлось умерить свои слёзы. А когда пристрелили старого маразматика, который ей только мешался, ей надо их откуда-то взять. Их больше нет!
– Лукас, брось, – отмахнулась она и вошла внутрь со своим ридикюлем. – Я потеряла столько, что теперь мне уже плевать. На всё. Мне жаль только… убранства.
