Массивная фигура Морканта замедлилась, и он, ощупав взглядом сапоги Лукаса, решительно уставился на графа. Он явно пытался не отводить глаз от его красных зенок, чтобы не было соблазна рассматривать уродства выпученных сосудов под тонкой, как кисея, белой кожей. И этим мрачным, продолжительным созерцанием он дал Экспиравиту понять, что тот напрасно пытается доказать ему его слабость. После чего сухо отвернулся к Лукасу. Тогда Экспиравит унял свой порыв, подобрал с паркетного пола тагельмуст и, надевая его на себя, отправился к выходу.
За резными створками его встретил Кристор. Навечно взъерошенный и седой, он теперь был серым, как пепел, и клыки у него частенько задирали губу. Теперь он тоже предпочитал короткий камзол и плащ, что напоминал крылья летучей мыши. Но при всём при этом он умел выглядеть всё так же назидательно и укоризненно.
– Экспир, послушай, – хрипловато молвил он и перегородил мрачному графу дорогу. – Здесь ты был бессилен. Лукас умер мгновенно, и ничто на этом свете не смогло бы спасти его. Ты не успел бы, даже если бы очутился там секундой после рокового выстрела. Но Освальду ты мог помочь.
Экспиравит поглядел на него исподлобья. Да, Освальд ещё подавал признаки жизни, когда неравнодушная паства выловила его на набережной. Жрец бесславно утонул во время безумного ливня той ночи, смешавшись с содержимым ближайшей выгребной ямы. Он отлично служил делу графа, но тот и не подумал бы пойти ради него на такое.
– Смерть увенчала его, – оскалился Экспиравит. – Дополнила и улучшила его судьбу, как он и мечтал, утопив его в дерьме. Кто я такой, чтобы вмешиваться в замысел Божий?
– Но его ещё можно было вернуть…
– Ничего ты не понимаешь в деяниях Богов, Кристор.
Кинув взгляд на часы, он понял, что ещё успеет до рассвета собрать военный совет.
Средь пляшущих свечей в бергфриде он, преисполненный глухой ненависти, сам встал над картой с расстановкой сил.
– Флот – держать у берегов острова, пока не закончится это безумие штормов. Солдатам – сбор. Артиллерию подготовить. Время отдыха прошло; и… а, вот и вы, мисс чародейка, – и он угрожающе улыбнулся под своими тряпками. Валенсо привёл её – ещё более исхудавшую, бледную, глядящую на генералов испуганным зверем. Но при этом её острые плечи, вышколенные, по-прежнему держали высокую ровную линию, как у дворянки. Валенсо не без удовольствия пихнул её в спину, заставляя подойти прямо к карте. Всё равно она не увидела бы в фигурках кораблей и солдатиков ничего такого, чего не знала.
– Мисс Эйра, ваш дар нужен нам, как никогда, – прошипел Экспиравит. – Раньше я грозился изгнать вас из Летнего замка за вашу любовь хранить свои женские тайны. А теперь, напротив, я отпущу вас – и вашего сына, конечно же – только если вы доведёте начатое до конца. Самое время сказать, где Эпонея. Взывайте к Богам и к чертям, к кому пожелаете; я хочу чётко знать, куда идти. А вы хотите сохранить голову на плечах, чтобы юный виконт не отправился в сиротский приют. Приступайте.
Валь обливалась холодным потом. Она вытащила из сумки доску для разговора с духами и планшетку-указатель. Локти била мелкая дрожь, а глаза сами прятались от многочисленных пытливых взоров. Валенсо глядел победителем, генералы осуждали, а Эскпиравит смотрел взглядом судьи, решающего, жить ей или умереть.
Надежды оставили её душу. Она уже не могла верить, что Адальг придёт за ней. Даже если бы он хотел, у него уже не осталось на то никаких военных сил. Он вытащил отсюда Эпонею, а она… она сама не пожелала пойти ему навстречу. Подумать только! Сидя в донжоне во время штурма, она думала тогда, что ей будет не хватать этой игры в магичку. Она ещё не подозревала, как глубоко погрузила себя на дно болота. Самонадеянностью, гордостью, принципиальностью, дуростью! Как она мечтала о том, чтобы Адальг простил ей это, чтобы возвратился за ней в это логово смерти! Она запуталась в тенетах своей лжи, потеряла клык Халломона, раскрыла почти все карты и осталась не занесённым над вампиром клинком, а истошно жужжащей мухой, влепившейся в сотканную им паутину.
Она уже не знала, как ей выкручиваться, если будут спрашивать про «баронессу»; но всё, чего она хотела, – это не оставить Сепхинора брошенным в логове кровососов. И поэтому решила пойти на крайние меры, воспользовавшись самым убедительным и самым богохульным из средств. Чтобы получилось, надо было со дна своей души соскрести ещё немного уверенности. Хотя бы горстку.
– Я буду говорить с духом баронессы Вальпурги, – выдавила она из себя.
– Откуда ты знаешь, что она мертва? – вскинул бровь Валенсо. – У меня возникло ощущение, что она просто очень удачно убежала.
«Ага, как же, тогда это бы заставило вас задаться вопросом – уж не ради баронессы ли Адальг грудью бросился на брендамскую бухту? И баронесса ли это, в таком случае, была?»
– Вы спрашиваете у провидицы, откуда она знает, жива ли её лучшая воспитанница? – огрызнулась Валь.
