Она распустила не слишком замысловатую причёску, которую украшало лишь несколько косичек. И взяла свой можжевеловый гребень. Ей предстояло ещё пару десятков минут провести, ухаживая за своей гривой. Хоть глаза уже и слипались, она больше не собиралась пренебрегать этой процедурой с тех пор, как пришлось выстричь немало колтунов. Зубчики гребня разбирали тёмные локоны. Слабое шуршание отдавалось и в мыслях.
Каждая Вальпургиева ночь означала, что она будет спать и видеть кошмарные, безумные сны. Всякий раз она вступала в них так легко, будто всё вокруг было по-настоящему. И сперва реальность ничуть не отличалась от сна. А потом… а потом начинали твориться жуткие вещи. Из теней выглядывали черти, из окон доносился грохот бесовской пляски. Любой из этих снов Валь помнила весьма отчётливо. Как правило, в видениях появлялось то, что коснулось её за этот год. Особенно жутким был тринадцатый день рождения. Она тогда впервые увидела на картине хоровод голых колдуний, и они в этом сне тянули её за собой за волосы, заставляли плясать в их отвратительном ритуале. Но Валь делала всё так, как говорила мама – пыталась даже во сне сохранять достоинство и помнить, что соблазны реальны. Но при этом знала, что сбежать от происходящего невозможно, можно его только пройти, шаг за шагом. Что за испытание ждало её на этот раз – оставалось только гадать.
Она сладко зевнула и оправила ворот своей нарядной ночной рубашки, которую она выискала среди самых целомудренных из нарядов Альберты. После чего провела гребнем до конца височной пряди и поняла, что рука сама легла на колени. Хотелось спать. Очень.
Вдруг в распахнутом окне мелькнула громадная тень. Валь вздрогнула и с недоумением всмотрелась в бег синих облаков. А затем отшатнулась, когда в проём свесился вверх ногами сам граф Эльсинг. Одной рукой он придержал треуголку на макушке, а платок с его носа был предусмотрительно заправлен за воротник. И его рубиновые глаза блестели так ярко меж чёрных век, что в них читалось будто бы озорство, если не нечто большее. Валь сперва оторопела, а затем наконец успокоилась: это же долгожданный сон. Раз её весь год пугали «Демоном» Эльсингом, то вот он и явился, настоящий и абсурдный в то же время. Поэтому вторгшемуся в её пространство графу даже странным показалось, с какой готовностью она встала на ноги, и, потянувшись, подошла ближе. Она ухмылялась и теперь ощущала себя в этом кошмаре вполне вольготно. Ей было крайне любопытно, что будет дальше.
– Доброй ночи, граф, – шепнула она, покосившись на спящего Сепхинора. – Вот и вы мне приснились. Вальпургиева ночь, как-никак. А вы Принц Горя, значит, важная шишка среди нечисти, которая сегодня устраивает свой порочный праздник.
Задумчивый отблеск пробежал по его взгляду, но он с готовностью кивнул.
– Именно, мисс чародейка, – прошептал он в ответ. – Я хотел вас пригласить на этот праздник. Прогуляться, потанцевать. Мы с вами так давно знакомы, что мне не захотелось уезжать столь надолго, не… приснившись вам.
Валь охотно кивнула.
– Давайте, – согласилась она. – Каждый такой сон надо прожить от начала и до конца. Обычно там бывает всякое, но вам я могу верить.
– Я польщён, – глаза Экспира сощурилась, будто он радушно улыбнулся. Он соскользнул с края крыши, ловко зацепившись за раму, и приземлился на подоконник. А затем протянул Вальпурге руку и помог ей встать рядом с собой в окне.
– Я развернусь к вам спиной, а вы обхватите меня сзади за шею. И прыгайте вслед за мной. Держитесь крепче. Но не бойтесь: я не дам вам упасть. Договорились?
– Конечно! – Валь дождалась, пока он отвернётся, и сделала, как он велит. Почему-то расчёска по-прежнему оставалась в её пальцах, и она совершенно об этом забыла, просто схватив одной рукой запястье второй. Она с замиранием сердца посмотрела вниз, на одетые в фату яблони, и Экспиравит скомандовал:
– Прыгаем!
Не веря тому, что делает, она спружинила ногами и ухнулась вместе с вампиром вниз. На мгновение дух её захватило, всё внутри неё взвилось куда-то к горлу, а руки вдруг раскинуло в стороны. За считанную секунду шея Экспиравита, затрещав швами рубахи, раздалась в покрытый густым мехом загривок. Валь инстинктивно вцепилась в шерсть, по-прежнему умудряясь не выронить гребень, и силой притяжения её лихо вдавило в косматую спину зверя. Тот облизнул крыльями кроны яблонь и взмыл к облакам. Его тело стало горячее, похожим на бок мохнатой горной коровы. Валь наконец решилась оторвать от него лицо и осмотреться: громадные кожистые крылья, тёмные, с пурпурными прожилками, гулко разрезали воздух. Трепетали на ветру чувствительные нетопыриные уши, каждое из которых было ростом с Сепхинора. Даже треуголка какое-то время удержалась на голове могучего гейста, прежде чем соскользнула ему на курносую морду, и он скинул её в лихом вираже вокруг замковых башен.
