– Стойте! – выкрикнул Онорис. Свана припустила назад, к своим, и едва не встретила там штыки; но всё же мать Кроморов растолкала солдат и позволила ей вернуться в общество благородных дам.
– Стойте! – повторил граф Эдорта, не давая ни своим, ни чужим начать резню. – Молю вас, граф Эльсинг! Мы не хотим сражаться! У нас нет, нет, нет её величества Эпонеи! Но если вы пощадите нас, мы клянёмся, что сделаем всё, чтобы…
– Эйра, – рыкнул Экспиравит и снова обернулся к ней через плечо. Его багровые глаза пылали из-под маски, как жуткие глубинные огни. – Иди сюда. Говори. Где Эпонея? Сейчас же!
Валь выехала вперёд, не позволяя себе поднять глаза на родичей. Знают они, что это она? Или нет? Выдадут её сейчас? Фиваро встал подле Мглуши, и Валь выпалила всё, что смогла сочинить:
– Они действительно не знают, но она здесь! Наверное, её укрывают остатки солдат Шассы, где-нибудь в городе или в глуши!
– Это не так, – вмешался Онорис. – У нас нет…
– Я вижу это в звёздах, в ветре и в картах!
– Граф, вы бы хоть знали, кого слушаете! Ваша чародейка – и есть…
– Молчать! – рявкнул вампир на старого дворянина. – Ты нарушил договор! Отдавай мне Эдорту здесь и сейчас, и я пощажу жизни твоих подхалимов. Или потонете все во тьме!
– Ладно! Ладно! – тот сжал руки в практически молебном жесте. – Мы сдаёмся, граф Эльсинг! Мы сделаем всё, что вы прикажете. Забирайте город. Только будьте милосердны…
Экспиравит выслал Мглушу вперёд, и та прыжком оказалась подле коня Онориса. Взметнулась когтистая рука вампира. Рывком он вспорол Онорису глотку, и тот, хлеща кровью, поехал набок вместе с седлом. Визг и гвалт наполнили просеку. Но, перекрывая его, мощный рёв вампира ворвался в их суматоху:
– Проводите мои армии до города! Никто не должен пострадать ни от партизанов, ни от змей, ни от обвалов! За каждого убитого я возьму троих из вас. За каждую такую ложь, как из уст этого крота, я буду отнимать жизнь. Вы исполняете заключённый нами договор? Отвечайте!
– Исполняем! – дрогнули эдортские дворяне.
– На колени! – гаркнул Экспиравит. – Клянитесь мне!
Глядя на то, как мама, кузены и остальные достойные люди приминают коленями траву, Валь отвернулась. Стоило кому-то из них узнать её или озвучить уже известный факт её маскировки, она так же упадёт, окровавленная, оземь. А Экспиравит будет смаковать её казнь, облизывая под маской испачканные пальцы, пока слушает хор обетов в свою честь. Сколько ещё ей жить, не зная доподлинно, раскрыта её тайна или нет?
Могло показаться, что этот жест с её стороны Экспиравит воспринял положительно. Он несколько дней держал её подле себя в штабе в Эдорте, сделанном в донжоне местного небольшого замка. Она терялась, боясь даже подходить к окну своей комнаты, чтобы не встретить взглядом кого-то знакомого. Начала, в конце концов, уповать на сверхъестественное. Даже попыталась сделать куклу вуду Экспиравита. Она подкрепила её волосом вампира, истыкала иголками и сожгла. В итоге сама потом разболелась и мучилась жаром дни напролёт. Если то и был Вальтер, то больше ни он, ни что-либо иное не пыталось откликнуться ей. Она осталась одна. И дурацкое чародейство только усиливало это одиночество.
Потом, правда, она поняла, что результатом её недуга стал прорезавшийся окончательно зуб мудрости.
Прошло несколько недель, и Экспиравит отослал её, Морканта и нескольких гонцов обратно в Брендам. Он сказал, что дождётся Валенсо и Альберту, а она может побыть с сыном. И тягостное, неопределённое, неясное время потянулось день за днём.
Сепхинору удалось не подхватить бронхит. Он выкарабкался на удивление быстро, и теперь они с нею вдвоём кормили змей в замковом серпентарии, гуляли по городским улицам и читали по вечерам детективы. Всё, как раньше. Только с ощущением приближающегося конца.
Попытки Вальпурги узнать, можно ли как-то бежать из города, тонули в давящем молчании бывших союзников. Змеиный Зуб покорился захватчику весь и предпочёл не оглядываться на тех, кто представлял опасность уже наладившемуся укладу жизни. Она попросту потерялась. Что теперь делать? Надо куда-то деваться? Или смириться?
Вдруг всё ещё пойдёт хорошо? Слушая звонкий смех Сепхинора, можно было представить, что пророчество Освальда исполнится лет эдак через пятьдесят. И оно всё равно будет считаться сбывшимся, верно же?
Можно ли было теперь жить под другим именем и другой личиной, приспособившись, адаптировавшись, как новый вид гадюк, и перестать оглядываться на штурм, на могилы друзей и на наполненные эльсами улицы? Кто знает. Может, и можно.
