Эти несколько минут показались буквально мгновениями, они завершились их обоюдным исступлением, хриплым выдохом друг другу в уши, истомлённостью ещё не изнемогших мышц. Экспиравит будто и вовсе ослеп. Он впервые ощутил истинное блаженство ночи с женщиной. А сама женщина, к собственному изумлению, могла сказать бы примерно то же самое: никогда ей не было так отрадно и так изумительно приятно в постели. Даже когда она сама хотела уединиться с Гленом, ей не удавалось так легко вступить с ним в связь, а додумывать удовольствие в голове при сухой боли от каждого движения не всегда получалось.
Но это же был сон, чёрт его побери, самый что ни на есть развратный похабный сон, как те, что снятся безмужним женщинам!
Экспиравит хотел приподняться, но она сжала свою хватку рук и ног на нём. И наклонила его вбок. Он покорно повалился рядом, успокаивая своё дыхание и беспрестанно гладя её по волосам и по спине.
Главное – не любить её. Любовь вампира – это не более, чем кровавая смерть.
Ежесекундно убеждая себя в этом, он всё равно самозабвенно лобызал её плечи и наслаждался запахом её волос. И иногда мантра, которую он заставлял звучать в своём разуме, попросту иссякала.
– Экспир, – прошептала она ему в щёку. – Я завидую Эпонее.
Боль сожаления стиснула его горло. Он выдохнул сдавленно:
– Не… не надо. Здесь её нет. Только мы. До самого утра.
– До самого утра, – эхом повторила Валь и, кажется, сглотнула подступившие слёзы. Но страсть её жизнелюбивого тела не дала ей расчувствоваться. Она порывисто оттолкнулась от постели и запрыгнула на нечестивого графа верхом. Он чуть отполз назад и сел, опершись кривой спиной о подушку.
Валь поелозила бёдрами на нём, снова пробуждая в них обоих страсть. И отчего-то прикусила губу, будто хотела добавить боли в свой пыл. А затем положила руки на плечи вампиру и огладила их, заметив:
– У тебя правое выше левого. Это оттого, что ты постоянно пишешь, сидя в скрюченной позе.
– Кхе, – кашлянул Экспиравит и заухмылялся. – У меня много других недостатков. Особенно эти рога. Они растут, как на дрожжах, и каждый раз, как я их пилю, я будто выдираю себе зуб.
Валь поморщилась и руками спустилась вниз по его животу, легонько щекоча его. И с удовольствием наблюдая, как это отражается на его возбуждении.
– Почему тебе просто не перестать их пилить? – поинтересовалась она.
– Но тогда на меня не налезет ни одна шляпа. Да и, к слову говоря, у меня и так много других поводов выглядеть чужим среди людей.
– Какой толк в этих людях? – выдохнула Валь. – Хорошего они не видят. Плохое раздуют до небес. Думать надо сперва о себе, и только потом о них. Потому что иначе…
«…иначе ты тоже будешь, как всегда была я», – мысленно закончила она.
– Интересно, – прошелестел Экспиравит. И гулко вздохнул, когда Валь сама впустила его в себя, сев на него сверху. В ней было столько сил, что она готова была заниматься любовью снова и снова, всё теснее и теснее прижимаясь к врагу. Ненавистному, отвратительному, жестокому!..
Такому близкому, как, кажется, никто на этом свете.
Он сперва положил руки ей на бёдра. Затем одной вновь пробрался к её промежности, касаясь её так, что в голове зазвенело от эйфории. Она глядела на него, не скрывая обожания, а он не сдерживался и бормотал горестно:
– Но я уеду, я уеду утром, Эйра…
– К чёрту утро! Пускай утра не будет! Забудь, забудь об утре! – выкрикнула Валь. И вновь они сошлись в акте любви, на сей раз куда более долгом, ещё более откровенном и не менее горячем. Распалив Экспиравита, Валь потеряла своё верховенство: он сам опрокинул её назад на край постели и взял её уже сам, коршуном накинувшись на её статное тело. Но при всей его темпераментности Валь ничуть не опасалась его неистовых ласк. Как бы сильно он ни кусал, оставляя красные следы, он не позволял себе прокусывать кожу до крови. Как бы отчаянно он ни сжимал её в своей хватке, он всегда чутко слушал, не окрасятся ли её стоны болью. Оттого Валь совершенно теряла разум и не хотела больше никогда думать о жизни, о солнце и о Змеином Зубе. Она отчаянно желала навсегда остаться здесь и бесконечно раскидывать в разные стороны одеяла и подушки, когда вновь и вновь то он, то она начинали по новой круг ошеломительных удовольствий.
В какой-то момент, прижимая его голову к своей полураздетой груди, она воззвала в воздух исступлённым плачем:
– Да пусть же никогда не кончится эта ночь! Пусть не долгой она будет, а вечной, пусть никогда не настанет проклятое утро!
И Экспиравит, услышав её, обнял её крепче. Затем всё же оторвал голову от её мокрой от пота кожи и прошептал, заглянув ей в глаза:
– Если ты хочешь, так и будет. Только пожелай, Эйра.
– Я желаю, – пробормотала Валь. Ей как никогда резало слух фальшивое имя. Хотелось откровенности, хотелось навсегда забыть об этой дурной игре. Но она не могла, зная, что придётся просыпаться. – Я желаю, чтобы она никогда не кончилась, милый Экспир. Я ненавижу день. Я прославляю ночь, я поклоняюсь мраку! Как ты обещал… как ты обещал…
