Валь возмущённо вздёрнула бровь и проводила его взглядом. Успела увидеть только строки «…управления государством» в названии. Кто бы ни дал это Сепхинору, она хотела бы знать, зачем. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось часок побыть наедине с собой, приводя себя в порядок и старательно не вспоминая о развратном сне.
Как можно было такое себе представить! Безо всяких приличий. Внебрачное распутство, алкоголь, танцы в неглиже, какие-то ошалелые клятвы и обещания… Слава Рендру, слава Рендру, что это был всего лишь дурной сон!
Трепет в плечах и бёдрах напоминал самые сладостные моменты, но Валь упорно прятала их на задворки памяти. Туда же, куда и остальные пляски с ведьмами да чертями.
Она причесалась. Заплела много сдержанных кос, приближая даже свой колдовской образ к образу островной леди. Надела самое закрытое платье с высоким воротом. Нацепила шляпу с вуалью. И пошла вниз, опасливо вслушиваясь, не прозвучит ли где голос Эскпиравита.
Ах, он же уехал.
В душе как-то померкло. Но Валь напомнила себе, что это хорошо. Ещё не хватало только посмотреть на него как-то не так, чтобы у него был повод думать, что она его себе воображает во сне. Фу.
В трапезной она встретила Валенсо, важно расположившегося во главе стола, и леди Альберту. Иссушённую, меланхоличную, с напряжённым взглядом. Как и следовало ожидать, свою племянницу она попросту не узнала.
– Что, Валенсо, – наслаждаясь фамильярностями с корольком, которым себя вообразил этот дурак, спросила Валь. – Ты теперь регент?
– Официально – да, – важно ответил Валенсо, не глядя на свою бывшую возлюбленную. – Правда, править я буду из Эдорты. Едем туда, чтобы Альберта отыскала нам долгожданную Эпонею. К своему возвращению Экспир велел с этим управиться. Так что у нас время где-то до июля. Поохочусь зато в горах с соколами.
– Сможешь – станешь вампиром?
– Эк у тебя язык длинный, – оскалился Валенсо и поднёс к губам чашку с чаем, смешанным с коньяком. – Ты сама делай что знаешь, переезжай или тут сиди, но лучше помалкивай.
Валь высокомерно усмехнулась, смерила Альберту презрительным взглядом и велела слугам принести и ей что-нибудь на обед.
Ей предстояло решить, что же делать. В Девичьей башне, несомненно, наслаждаются уединением Эми и Моркант. Это, конечно, её башня – единственное официально ей переданное наследство. С другой стороны, замок как раз опустеет. Не будет тут надоедливого Валенсо, сократится и без того малое количество позорных стражей, и только Кристор с лордом Оль-Одо да канцлер Клод будут мелькать время от времени. В этих стенах она выросла, и где, если не здесь, ей искать согласие с собой?
Она решила остаться. Так было сподручнее общаться с леди Кеей. И больше, в сущности, ни с кем, потому что с Гардебрендами отношения не складывались. Очевидно, они тоже подчинились новому укладу жизни, но считали её, Вальпургу, слишком уж этому укладу приверженной. То же самое выходило и с другими змеиными дворянами, что ещё уцелели к этому моменту. Они были с нею вежливы, но навсегда исключили её из своего круга.
И только леди Кея подчёркнуто приглашала её к себе чаёвничать, гулять с пока ещё безымянной малышкой и навещать сэра Уолза Ориванза. Приходя к ней, с Сепхинором или одна, Валь чувствовала настоящее умиротворение. В гостях этой самоотверженной, честной девушки она встречала такое понимание, какого у неё никогда не было с кем-либо из высшего общества. Она даже не избегала с ней тем спасения Сепхинора из моря, инцидента при попытке выдать Свану за Эпонею и многих других скользких моментов. На все её сомнения Кея отвечала твёрдо:
– Дорогая, ты всё делала правильно. Не нужно этого стесняться.
– Но я загубила жизни, я была малодушна… – бормотала Валь.
– Нет, ты ответила на зов чести и сохранила человечность. Нет такого Бога, который отказал бы тебе в милости после стольких верных решений в стольких жутких испытаниях.
Валь отдыхала душой и нет-нет да и думала, когда же вернётся из своего путешествия Экспиравит. Так легко и свободно ей теперь было в занятом врагом замке. Стяг с козлиным черепом и розой примелькался и перестал вызывать отторжение. Пустые коридоры позволяли пританцовывать в любой момент, невольно припоминая ритмичные удары барабанов. И хоть это всё и было неправильно, грешно, постыдно, всё равно хотелось снова поглядеть в затянутые паутиной глаза вампирского графа. Всё чаще смотрела она на свой можжевеловый гребень и понимала остатками разума, что сон тот был всё же слишком реален. От этого и беспечность какая-то странная появлялась: она уже не ловила себя на том, что читает в своих умных фолиантах всякие глупости о совместимости душ по созвездиям. И на том, что может, зазевавшись, принесённую с кухни колбасу порезать прямо на спиритической доске.
