Что было дальше, трудно себе вообразить, но князь с советником придумали, как взрастить существо, убившее при рождении мать, трех повитух и юного слугу, не обратив в камень всех обитателей дворца. Стоило это немалых денег и моря слез, выплаканных служанками, которых князь навсегда лишил возможности видеть дневной свет. Одновременно он искал того самого колдуна, который обещал, что «платить не придется», но поиски не дали результата. Зато откуда-то явилась красивая стройная зына с темными косами и глазами точно звезды: пришла сама, вошла прямиком в тронный зал и сказала князю, оцепеневшему от такой наглости, что обе его дочери прокляты. Та, что родилась красивой, обречена на безумие; а та, что родилась нечеловечески уродливой, видом своим будет обращать в камень любого, кто на нее взглянет. С красавицы, по словам зыны, можно было снять проклятие единственным способом: кто-то должен искренне захотеть взять ее в жены и, проведя вместе с ней и ее сестрой в одной комнате единственную ночь, дожить до утра.
С уродиной дело обстояло сложнее.
Претендент, доживший до утра, нашелся не с первого раза. Тот, которому в конце концов повезло, всю ночь напролет читал какую-то священную книгу — принес ее с собой в опочивальню принцесс; тем как раз исполнилось шестнадцать. Читал, читал, читал, и отблески зари осветили его поседевшие волосы, его состарившееся на двадцать лет лицо. Говорят, он и поныне читает, даже когда книги в руках нет, но князя это не тревожит, потому что его дочь-красавица с каждым днем становится все умнее, и в семейной упряжке, право слово, вполне хватает одного по-настоящему умного супруга. Второму достаточно быть послушным; а разве станет перечить жене тот муж, который вот уже пятый год только и делает, что читает незримую книгу?..
Что же случилось с сестрой-уродиной?
Ее после той ночи и след простыл.
Ты же понимаешь, путник, какова была участь чудища?
Князь, должно быть, решил не пытаться снять с нее проклятие и выгнал из дворца. А может, она сама сбежала, когда поняла, что судьба ее сестры изменилась: ведь если между ними были поделены красота и ум и при этом красота досталась одной сестре вся без остатка, то другая должна была быть очень сообразительной. Ну да, а как иначе ей удавалось столько лет избегать встречи с по-настоящему опасными противниками… если они вообще существовали, разумеется. Ибо одолеть ее удалось не силой, а сочетанием хитрости, любви и простодушия, против которых безоружен любой ум. Но я забегаю вперед, прости.
«Вижу, ты человек бывалый и знаешь то, что другим неведомо, — сказал городской голова. — Помоги победить скорпию — будь она хоть сто раз княжна, жизни от нее нет никакой. Мы в долгу не останемся».
Алистар обещал что-нибудь придумать и попросил дать ему волю в пределах города и окрестностей, что и было сделано.
Где-то с неделю он шнырял туда-сюда, разговаривал со всеми о разном — не о скорпии — и играл в корчме на дудке. Очень хорошо играл. Он вообще показался мне славным парнем, даром что с причудами, и как-то раз я осмелился спросить, откуда он такой взялся.
«Из сундука, — ответил Алистар с видом столь серьезным, что у меня отвисла челюсть. — В сундук сложили шерстяную одежду одного колдуна, а бросить туда пучки лаванды, полыни и розмарина позабыли. Когда через некоторое время крышку подняли, на волю вырвалась целая стая бледной моли, а в трухе, которая осталась от одежды, лежал плачущий младенец. Такая вот история, да!» Тут он ухмыльнулся и заржал, а я вновь почувствовал себя тупым бревном.
До сих пор не знаю, что хуже: если он надо мной издевался или если говорил правду.
И вот как-то раз отдыхал я после работы в кузне; сидел на пригорке и смотрел на солнышко, которое близилось к закату. Алистар подошел ко мне, и я по его бледному лицу сразу понял, что шутки-прибаутки кончились. Он тихо спросил, хочу ли я увидеть кое-что важное для Рафалы, но такое опасное, что это может стоить мне жизни.
