Он, как пришел, заявился первым делом в корчму — его, как мы потом сообразили, запах еды привлек. Там как раз кабана жарили, и у всех, кто мимо шел, слюнки текли, а у Дубины еще и нюх был почти звериный, он мясо почуял прямо у ворот Рафалы. Ну, пришел, сел за стол, махнул рукой — девица его обслужила. А как дошло до денег, тут все и увидели, что чужак по-нашенски двух слов связать не может. Мало того, как полез корчмарь к нему разбираться, так и вылетел в окошко, даром что Дубина его совсем легонько стукнул. Накинулись всей гурьбой, выволокли наружу — и к городскому голове. Тот долго не думал, велел кинуть в яму. Кинули. Вроде как успокоились и пошли по домам лечить вывихи и ссадины.
Только вот утром Дубина сидел на рыночной площади, прямо под чумным столбом; вид у него был как у больной вороны, а рядом валялась решетчатая дверь темницы. В тот момент до нас и начало доходить, что в этой здоровенной башке смекалки не больше, чем у трехлетнего мальца или у того же битюга. Накануне в таверне он сперва просто подражал тем, кого увидел за соседними столами, а после вел себя, как подсказывало чутье. Он не собирался никого убивать или калечить, вообще не замыслил ничего недоброго, потому что, если бы замыслил — ты уж поверь, — смог бы нам здорово навредить и даже не запыхаться. Он попал в Рафалу случайно, действовал по наитию, а когда совсем перестал соображать, просто скукожился у первого попавшегося столба и зажмурился до боли. Совсем как ребенок.
Мы поняли: с ним надо что-то делать.
Не бросать же на произвол судьбы.
Городской голова покумекал, а потом послал за моим хозяином-кузнецом, мастером Барбу. Он действовал по-умному: куда еще девать сильного и туповатого верзилу, как не в кузницу? Чтобы и под присмотром, и с пользой для всех. Да еще и без жалованья, просто за еду и крышу над головой. Посидели они с Барбу, потолковали и всё решили, а потом пошли к Дубине и как-то — я уж не знаю, не слышал — объяснили, что он может жить при кузнице, пока не надоест, только чтоб не барагозил. Что он понял, поди знай, но подчинился и пошел следом за мастером Барбу.
Мастер долго поручал ему самую простую работу — тяжести таскать, воду носить — и посылал кому-нибудь помогать, если в том нужда была. Когда городская стена обвалилась, Дубина ее, считай, в одиночку починил: камни с каменоломни таскал, будто ему вообще неведомы усталость и боль в натруженных мышцах. Некоторое время все шло себе потихоньку, без всяких там неразумений, а потом Барбу отчего-то решил научить Дубину кузнечному делу, и это его решение нас всех в конце концов и погубило.
Почему, спрашиваешь? А ты послушай, что было дальше…
Дубина, как мы довольно быстро поняли, оказался прирожденным кузнецом. И дело вовсе не в его жуткой силище, хотя, конечно, благодаря ей он мог орудовать молотом с такой легкостью, словно тот весил не больше перышка. Наше ремесло — оно не про силу, а про дар, и этот дар у Дубины был. Он толком не умел говорить, с трудом считал по пальцам до десяти лишь в лучшие дни, а про грамоту и вовсе молчу, но, если дело касалось металла, в нем будто какой-то другой человек просыпался — очень смышленый и прозорливый малый, даром что все такой же молчун. Он начал с гвоздей и дужек, потом взялся за подковы, и про лошадей, которых ими подковали, стали говорить, что они-де скачут быстрее ветра; дальше Дубина стал учиться делать клинки.
Иными словами, менее чем за полгода он догнал меня и двух других подмастерьев.
Мне, признаться, было все равно. Я вообще по натуре добрый малый. Мне нравилось смотреть, как трудится Дубина, — пусть мастер и не разрешал нам прохлаждаться, если уж мы работали в кузне, а не делали что-то по хозяйству, — и я им восхищался, как восхищаются медведем, если тот на дальнем берегу глубокой реки. Но старшие подмастерья, ох, они-то и затаили злобу, причем злоба эта росла с каждым днем… Флорин на мастера Барбу трудился десять лет, стал его правой рукой и рассчитывал заполучить кузню. Яков в подмастерьях ходил лет пять-шесть, и желания у него были попроще: стать вторым, а не первым — занять место Флорина, когда тот главным сделается. А я… ну что я-то? Мне лишь бы платили, как обещали, а первый я или десятый — это меня никогда не заботило.
И вот Флорин с Яковом принялись о чем-то шушукаться, опасаясь, как бы мастер Барбу не подслушал. Меня они тоже сторонились — видать, не были уверены, что я их поддержу. Я понимал, что происходит какая-то ерунда, но не скумекал, чем все это может закончиться. Впрочем, тут бы лишь провидец догадался и всех предостерег, а я провидцем отродясь не был.
