— Нет, Третьяков, опять ты все не так понял. Ты неверно его оцениваешь. Ингвару вовсе не нравится отрубать головы. Он ведет войну и делает все возможное — с его точки зрения, — чтобы избежать лишних жертв.
— И каких же «лишних» жертв он избежал? — спросил Иван. — Может быть, он и не собирался тебя убивать.
— Собирался, — уверенно ответила Алиса, залезая в «Тойоту» местного начальника. — Но не стал.
— И ты так уверена в этом, потому что… можешь читать его мысли? — бросил Иван.
— Я так уверена в этом, потому что он мне об этом сказал, — ответила Алиса. Третьяков закашлялся и подавился дымом от собственной сигареты. — Ты не знал? Он… звонил мне. Он позвонил мне прямо туда, когда я стояла рядом с нею. Он… словно видел меня, знал, где я.
— Может быть, он еще был там? — тихо спросил Иван, и Алису передернуло от ужаса.
— Нет, его нет. Я бы… не знаю, я бы почувствовала.
— Тогда как… — задумался Третьяков, — как он мог знать?
— Он сказал, что мы неразрывно связаны и что теперь он всегда будет рядом со мной. Будет меня защищать! — нервно усмехнулась Алиса. «Тойота» тронулась с места, а она этого даже не заметила. Погибнуть в автокатастрофе — это больше не было самым страшным кошмаром для Алисы Морозовой. — Есть еще кое-что, Ваня… — Алиса прикусила губу. Она еще никогда так не обращалась к Третьякову.
— Что такое, Алиса?
— В этом разговоре, Ваня, он признался, что убил моего отца.
Убитая девушка оказалась жительницей Нижнего Новгорода, шестнадцатилетней Наташей Штондой, фамилия склоняется, как пояснила ее рыдающая мать. Накануне Наташа уехала отдыхать к подруге. От чего отдыхать? Мать разрыдалась еще горше. Да, Наташа не была образцово-показательной дочерью, а у матери совсем не было времени, чтобы заниматься ее воспитанием. Да, безотцовщина. От ее отца, Яна Штонды, осталась только запись в Наташином свидетельстве о рождении, да еще фамилия эта странная. Сбежал почти сразу после рождения дочери — ищи-свищи, и на алименты не подашь, и от государства помощи не получишь как мать-одиночка. Женился же ведь, с государства, стало быть, взятки гладки. Наташа росла, как сорная трава, и к своим шестнадцати чего только не перепробовала, почему и выглядела на двадцать с лишним. А ведь какая была чудесная девочка, когда в садик ходила. Стишки читала про любимую маму. И вот — нет ее, а мать жива.
Разве же заслужила Наташа такую смерть? Разве то, что она курила и любила погулять, — преступление? За что ж ее… так?
Узнав о Наташиной гибели, мать бросилась искать Пашку, Наташиного так называемого бойфренда, с которым она, собственно, и умотала в деревню к подруге. Она думала, он — убийца. Ревность, пьяная драка, что-то еще на почве пьянки. Пашка понятия не имел, что произошло с Наташей. Опрос подруги показал, что Наташа в тот день с ним поругалась, разозлилась и решила уехать домой. Почему поругалась? Разве ж это важно? Ну, хорошо — да, застала она их, подругу и парня, в койке. И чего? Но Наташка взбесилась, развернулась и ушла в сторону трассы. Молодые, ничего же не боятся. Да и потом, чего скрывать, она пьяная была. Не сильно, чуть-чуть.
Все улики по делу и останки с места преступления, включая останки Наташи Штонды, переправили в Москву. Йошкар-Ола не возражала. Московский эксперт Саша Алтухов хоть и не близко, но знал Третьякова по другим делам. Мир тесен, а уж московский мир уголовного розыска — тем более.
— Говорят, ты с женой разводишься? — спросил Алтухов, когда невыспавшийся и потрепанный Третьяков появился на пороге лаборатории.
— Это она со мной разводится, — хмуро ответил Третьяков. — Ну что, посмотрел?
— Слушай, я разводился уже дважды. Теперь, чтобы я женился, мне не то что беременность — мне нужно будет, чтоб ребенок сам лично за мать просил. В прошлый раз женился — теперь вот без половины квартиры, что от родителей осталась.
— Моя хочет, чтоб я ей кредит оплачивал и в дом не заходил, — признался Третьяков. — Давай лучше по делу, пока я у тебя тут не разразился речью. Я почти уже готов идти на баррикады, да времени нет.
— А что по делу? Твой Черный Воин, надо отдать ему должное, изобретателен и оригинален.
— Флунитразепам нашел?
— Ожидаемо, в крови жертвы, но еще я обнаружил следы препарата в банке из-под газировки. — Алтухов протянул Ване Третьякову заключение, тот в ответ — раскрытую пачку сигарет. Закурили. Курили в окно лаборантской, наплевав на строгий запрет начальства. Алтухов открыл лабораторный холодильник, достал банку колы и бросил ее Третьякову. Тот от неожиданности чуть не получил ею в лоб.
— Скажи мне, Третьяков, что ты чувствуешь, когда тебе дают банку с газировкой? — спросил Алтухов.
— Я чувствую, что ты мне чуть в голову не попал, — разозлился Иван.
— Чувствуешь ли ты, Третьяков, опасность и беспокойство при виде алюминиевой банки?
— Ну, конечно, чувствую.
— Ну, это потому, что ты знаешь, чего ожидать. Кстати, дергаешься ты совершенно напрасно, эту я сам лично купил, так что можешь выпить, она не отравлена, — заверил его Алтухов.
