— Ну, вот и хорошо, что понимаешь, — крякнул он. — А я вот не понимаю, как тебе вся эта лабуда в голову-то пришла? Линии, кресты и маньяки. Кино, что ли, насмотрелся?
— Во сне приснилось, — пробормотал Третьяков.
— Значит, ты у нас теперь как Менделеев. Ну-ну!
Иван добрался до Новокуйбышевска в тот же вечер. Начальника колонии уже не было, пришлось ему звонить, просить, чтобы приехал и распорядился. Доставить и допросить какого-то никому не нужного заключенного, да еще после ужина. Эту идею начальник не одобрил, так что пришлось чуть надавить, козырнуть громкими именами, пригрозить Москвой. Начальник нарисовался быстро — оказалось, живет практически через дорогу от колонии. Чуть подшофе, усталый, он, конечно, поинтересовался, для чего московскому уголовному розыску вдруг понадобился Аслан Губаханов с его банальным делом о пьяной поножовщине. Иван аккуратно ответил, что Москва собирает статистику по преступности среди мигрантов. Начальник колонии на эту отговорку, конечно же, не купился, но и с вопросами больше не лез. Только поделился «по-дружески», что Губаханов на самом деле допился и слетел с катушек, так что допрашивать его — особое удовольствие.
Иван пообещал учесть мнение, заверил, что этот визит — не более чем рутинный сбор рутинной статистики. Начальник явно пытался прикрыть какую-то проблему. Вели Губаханова довольно долго, а когда привели, стало ясно, откуда растут ноги. Темное, одутловатое лицо осужденного Губаханова сияло всеми цветами радуги. Губаханов озирался по-звериному, ожидая удара или, как минимум, окрика.
— Вас что, бьют? — спросил Иван, разглядывая разукрашенное гематомами, синяками и кровоподтеками лицо Губаханова.
— Никак нет, гражданин начальник, — пробормотал осужденный, старательно избегая соприкосновения взглядов.
— Подозреваю, что все падаете и лицом об пол ударяетесь? — усмехнулся Третьяков. — Смотрю, даже ухом ударились. Как неосторожно!
— Так и есть, — ответил Губаханов. Он говорил с густым акцентом, не «есть», а «ест». И шмыгал разбитым носом. Достается ему тут. Как говорится, чурка, кто за него вступится? Иван чертыхнулся про себя. Волчья стая.
— Губаханов, вы курить хотите? — спросил Иван и заметил легкую растерянность в движениях сгорбленного мужчины. Тот еле заметно кивнул.
— Садись. — Иван решил, что на «ты» Губаханову будет легче общаться. Непривычно ему, когда к нему обращаются на «вы». — На, кури. Кури, не надо ничего ныкать. Я тебе с собой тоже дам, еще дам — пачку. Чай будешь? Или, может, ты голодный? — не дожидаясь ответа, Иван постучал в дверь и попросил принести что-нибудь из еды. Про себя выматерился. Нужно же было быть таким идиотом, чтобы прийти сюда с пустыми руками. Мысленно прикинул, что с собой есть. Еще одна пачка сигарет, взял с собой про запас. Жвачка «Дирол», хотя она вряд ли будет интересна Губаханову. Конфет надо было принести и чаю. Самого дешевого и побольше. Чай там, за забором с колючей проволокой, дороже денег. Ладно, чего уж теперь.
Иван дал Губаханову прикурить, и тот затянулся с таким нескрываемым наслаждением, что Ивану стало еще больше не по себе. Положение на зоне порой определяется такими необъективными параметрами, как рост и вес, и Губаханов недотягивал по всем статьям. Простая звериная способность постоять за себя тут самая важная. С этим же Губахановым любой доходяга справится.
— Ты же не убивал своего друга, не так ли? — начал Иван, и Губаханов вытянулся, как струна, и замолчал. Затем — медленно, нараспев, копируя чью-то речь, продекламировал:
— В суде сказали, что убивал.
— Да ты бы его и до лесу не дотащил! — презрительно бросил ему Иван. — Да и далековато от вашей деревни. Ты машину-то водишь?
— Не вожу, — буркнул Губаханов. — Не научился.
— Не научился, видишь! Ученье — свет.
— Я-то вижу, — зачастил Губаханов. — А этот бесплатный адвокат ничего не видел. Говорил, признаешься — и скостят срок вдвое. А в чем признаваться?
— Действительно, в чем?
— В том, что не помню я ни черта, вот в чем.
— Ну, понятно. Признался, значит, под давлением. А сам-то ты что думаешь? Кто его убил?
— Не важно, что я думаю! — зло бросил тот и в первый раз посмотрел прямо перед собой, на допрашивающего его Третьякова.
— Как же не важно, когда важно. Раз не ты, то кто?
— Конь в пальто, — совсем завелся Губаханов.
— Тебе рассказать трудно? Я, может, настоящего убийцу ловлю. Поймаю — тебя отпустят.
— Не поймаете вы его. — Губаханов затянулся жадно, полной грудью вдыхая дым. — Никто его не поймает.
— Это еще почему?
— Да потому, что он не такой, как мы, — Губаханов пробормотал это, скрестил руки и уткнулся перед собой.
— Что ты имеешь в виду? Иностранец, что ли?
— Иностранец? — переспросил Губаханов и расхохотался. — Инопланетянин тогда уж.
— Даже так? — присвистнул Иван. — И с какой же он планеты?
— Так он мне и сказал! Не знаю я, с какой. А только не человек он. Может, вообще не с планеты.
— Не с планеты? А откуда?
