прежнего призвания, у него есть неприятное обыкновение ставить под сомнение приказы, не имея на то реальных причин. Он позволяет тишине задавать вопросы. В неглубокой
почве делаемых им пауз и перерывов укореняются зерна сомнения. А затем, словно трава
между мраморных плит, опасения быстро прорастают у остальных.
Но еще до того как мне приходится повторить, Форнакс убирает пистолет в кобуру и
берет наизготовку меч со щитом. Он снова надевает шлем и шагает прочь от леса статуй.
Оптические карты направляют его к одному из многочисленных каменистых выходов из
зала, которые ведут к координатам последней вокс-передачи брата Десенора. Я посылаю
Додону и пехотинцев следом.
– Имя? – спрашиваю я последнего оставшегося цикатриция Форнакса.
– Эванз, мой господин, – отзывается тот. – Восферский 14-й.
Я слышу в его голосе страх. Самообладание солдата продержится лишь какое-то время, словно крепость на трясущемся фундаменте. Мне доводилось видеть, как простые воины
Империума не выдерживали ужасающих обстоятельств разведывательной войны и
крестовых походов. Встречаясь с неведомыми врагами галактики – технологическими
мерзостями, сумасшедшими изоляционистами или ужасами ксеносов – я знал солдат, которые теряли контроль над телом и разумом.
– Эванз из Восферского 14-го, – повторяю я. Мой голос надвигается на него, словно
мощная, непоколебимая стена. Я пытаюсь передать солдату толику собственного
мужества и бесстрашия. – Я хочу, чтобы ты прикрывал нам тыл. Если увидишь, как сзади
что-то подкрадывается, я хочу знать об этом. Ясно, солдат?
Цикатриций демонстративно взводит свою фузею и плотно прижимает оружие к плечу, прикрытому противоосколочной броней.
– Клянусь честью, лорд Пелион.
Мы преодолеваем темные переплетения Пенетралии, и я чувствую, как неровные проходы
сжимаются вокруг. Мысленно я представляю миллионы тонн камня над моим шлемом.
Сами туннели лабиринта внезапно кажутся угрожающими, они извиваются,
поворачивают, поднимаются и опускаются. Похоже, что несколько раз мы делаем круг, и
коридоры представляются мне клубком корчащихся змей. За каждым углом тупики и
пустоты, которые вынуждают постоянно проводить вылазки в тесные проходы и тенистые
боковые туннели.
Несколько раз мои сердца начинали биться быстрее при известии о предположительном
контакте с врагом. Я жажду противника. Возможно, мы обнаружили труп-призрак Унгола
Шакса… а может, и нет. Если его Несущие Слово еще бродят по коридорам Пенетралии, они мои. Я поклялся, что мой клинок прикончит их. Дело не завершено. Задача не
выполнена.
Однако раз за разом враги оказываются тенями и силуэтами, созданными нашим
собственным светом – сама скала играет с нами. Цикатриции просят прощения, но сложно
не заметить, как глубина лишает их самообладания. Рубцовая ткань на их лицах туго
натянута от напряжения, губы не улыбаются, глаза смотрят сквозь щели шлемов в
ожидании чего-то ужасного.
– Лорд Пелион! – взрывается криком Эванз. Это предупреждение было готово сорваться с
опаленных солнцем губ солдата с момента входа в систему туннелей.
Я оборачиваюсь, ожидая очередной ложной тревоги, но, как и цикатриций, замечаю
движущуюся тень. Камни не двигаются.
Прежде чем я успеваю остановить Эванза, тот выпускает из своей фузеи несколько
лазерных зарядов. Выстрелы озаряют проход колеблющимся свечением, и на
шероховатых стенах появляются новые мимолетные тени.
Нечто отступает.
Ободренный точностью прицеливания солдат, разом забывший про страх, одержимый
подпитываемой напряжением яростью, с ревом несется в направлении выстрелов.
– Стоять! – кричу я, но Эванз уже скрывается во мраке. – Держать позиции! – рявкаю я
оставшимся членам группы, а затем направляюсь следом за ним.
Вскоре я его догоняю, уверенно шагая бронированными ногами по неровному проходу. Я
обнаруживаю цикатриция на несимметричном перекрестке, которого не помню. На Эванзе
нет шлема. Он молод, но его плоть покрыта рубцами от солнца и морщинами от возраста
и переживаний. Солдат безвольно держит ружье сбоку от себя, грудь под нагрудником из
пластоволокна вздымается и опадает. Он смотрит пустыми глазами, но во всех коридорах
лишь жутковатый мрак.
Эванз застывает, когда я отодвигаю его в сторону. Я изучаю каменистые изгибы туннелей, переключая оптические спектры. Ничего.
– Возвращайся к группе, – приказываю я. Эванз стоит на месте, парализованный пустой
тьмой. – Сейчас же! – рычу я.
Подавленный солдат разворачивается и плетется к товарищам из Цикатрикса. Я
напоследок обвожу перекресток долгим взглядом.
– Я здесь, – провозглашаю я в темноту, и голос разносится дальше, чем я ожидал. – Когда
устанете от своей трусости и игр в тенях, я здесь.
Вернувшись к группе, я заменяю в арьергарде Эванза на одного из резервистов Тарксиса и
приказываю брату Форнаксу двигаться дальше.
Вскоре мы обнаруживаем сержанта Гродина. Цикатриций похож на кристаллический
скальный выступ – он прислонился спиной к стене коридора, шлем обращен в одну
сторону туннеля, а фузея нацелена в другую. Мне мало известно о работе художников и
летописцев, но сержант кажется мне скульптурным образцом паники и замешательства.
