В мертвенно-бледном свете кухонной лампы она рассматривала странные крючки и линии, которые Сандерс однажды назвал «алфавитом Шилле». И вовсе они не походили на буквы, эти значки. Под каждым стояло название и короткое описание. Скандинавские руны, вот что они напоминали Валерии больше всего. Древние угловатые знаки, наполненные мистической силой. Но разве может камешек с несколькими перекрещивающимися царапинами на нем рассказать о будущем? Разве могут несколько полукружий с короткими черточками перенести сознание в другое измерение, исправить нанесенный деменцией ущерб, подарить покой? Так почему она с таким вниманием изучает каждый символ, почему в пятый раз перечитывает одну и ту же строку, чтобы все тщательно запомнить? Это походило на одержимость. Знаки притягивали к себе, соблазняли провести по ним пальцем, как по старому шраму. И Лера проводила, ощущая странную смесь страха и восхищения, а потом принялась повторять их на бумаге, разрезая грифелем идеальную белизну листа.
Она очнулась спустя полтора часа, когда карандаш вдруг сломался в руках, ставя большую темно-серую точку. Вряд ли удалось бы получить сколько-нибудь внятный ответ, о чем Валерия думала до того. Ей все еще чудились смутные образы, прекрасные и странные. Пролетающие в небе птицы, отражения в водной глади, какие-то пустынные, заброшенные места. Как в клипе какой-нибудь инди-группы, где визуальная красота видео превалирует над содержанием и совершенно не связана с текстом и музыкой. Но одно Лера могла сказать точно: ей было хорошо. Она парила, плыла, отдавалась бесконечному потоку сознания, лишенному самому понятию слова. Ее недооформленные мысли медленно перетекали одна в другую.
Такое Валерия испытывала лишь однажды, давным-давно. Длинный сон, в котором она гуляла по огромному саду, белому от цветущих яблонь. Сон без начала и логического завершения, сон-впечатление, сон-ощущение. Он настолько поразил Леру, что она несколько дней ходила растерянная, не знающая, как вернуть себе то чувство тепла и уюта. Тогда так не хотелось просыпаться…
Целую неделю женщина не решалась снова взять инструкцию в руки, но мысли ее вновь и вновь возвращались к знакам. Вечерами, этими длинными светлыми вечерами, все не становящимися ночью, когда Слава засыпал, она садилась на кухне рядом с телефоном. Вертела в руках визитку Сандерса, пока картон по краям не измялся окончательно. И лишь на шестой вечер решилась позвонить. Художник ответил незамедлительно, уже после третьего гудка:
– Да, Валерия, я вас слушаю.
Лера удивилась. Она-то своего номера не давала. Но вместо того, чтобы расспрашивать, как Лех так ловко определил, кто ему звонит, произнесла:
– Каковы варианты? Что произойдет, если я не послушаюсь совета вашей сестры?
– Ноябрь. Максимум декабрь, – это было сродни телепатии. Валерия точно знала, что имеет в виду художник, а он спокойно продолжал сыпать рубленными фразами, не обращая внимания на тишину в трубке. – Больница. Искусственная вентиляция легких еще отсрочит исход на пару месяцев. Он еще здесь, с нами. Все реже и реже, но он все понимает.
– А знаки? Они не могут… как-то исправить…?
– Это не шизофрения, не психоз. Дело не в дисбалансе гормонов или каких-то иных веществ. Уже не в них. Часть клеток просто перестала работать. Их нельзя перепрограммировать.
Голос Сандерса казался Лере каким-то механическим, словно он уже в сотый раз повторяет ей одно и то же. Может, так оно и было? Может, в своих так называемых «выпадениях», художник проигрывал их сегодняшний диалог не один десяток раз? Так или иначе, она обязана была спросить:
– Тогда что они сделают?
– Откроют врата на ту сторону.
– Слава умрет? – едва смогла выдавить Лера. – То есть… да, конечно, он умрет в любом случае. Я понимаю, но… ему будет очень больно?
– Нет, – без пауз.
– Я все еще не понимаю, как это произойдет.
– Тихо. Молча. Без вспышек и агонии.
– Что он увидит? Прошлое, или что-то абстрактное? Он увидит… меня? – Последний вопрос сам сорвался с языка прежде, чем женщина поняла, насколько это эгоистично с ее стороны – спрашивать подобное. Но спустя несколько тяжких мгновений услышала:
– Обязательно. Он ведь любит вас.
Летние вечера приносят облегчение. Приносят прохладу и даруют глазам, утомленным ярким светом и красками, подобие отдыха. Но полностью прогнать отдающую потом и пылью липкую духоту они не в силах. Воздух сгущается, давит со всех сторон. И даже золото заката кажется подернутым пленкой блеклости.
