Летние тучи не подползают подобно замаскировавшимся в снегу спецназовцам, а проносятся по небу стремительной кавалерией. С первой волной ветра в воздух взвивается мусор, от второй по телу пробегают мурашки. Чуть слышные раскаты грома грохотом приближающихся барабанов отдаются в костях. А потом высоко в небе раздается выстрел – молния, сигнализирующая о начале настоящего наступления. Первые капли дождя как разведчики, невидимы и одиноки. Но вслед за разведкой на землю обрушивается целая армия. Еще несколько минут в воздухе чувствуется отголосок пыли и пота, а потом он наполняется озоном и цветами. Будто кто-то распылил целую батарею освежителей.
Гроза продолжалась всю ночь. Лере хотелось распахнуть все окна в доме, впустить благодатную свежесть и влагу внутрь. Но она боялась, что гром может разбудить Доброслава. Последнее время он стал жутко чувствителен к резким звукам. Вздрагивал каждый раз, недоуменно и как-то болезненно оглядывался по сторонам, а потом начинал бормотать: «Не надо, не надо…» Валерия так и не узнала, о чем именно просил супруг, а расстраиваться еще больше ей не хотелось. Он пока узнавал ее. Не всегда, но чаще всего – да. И по-прежнему называл Лериком и милой женушкой. Вся агрессия, что проявилась в Славе после начала болезни, постепенно сошла на нет. Он стал мягким и кротким, как ласковый ребенок. Целыми днями мужчина проводил в спальне или гостиной. Читал или слушал музыку, собирал паззл. Руки его при этом мелко подрагивали, движения были заторможены и не точны, но тело пока слушалось выключающегося сектор за сектором мозга.
«Как тонущий корабль, пока не погаснет свет на последней палубе», – глядя на мужа с горечью думала Лера.
Разговор с Сандерсом дался ей нелегко. И после того, как художник отсоединился, она долго не могла положить трубку. Держала ее в руках, поглаживая бежевый пластик большим пальцем. Он выразился предельно ясно: у них нет ни единого шанса спастись в этой катастрофе. В тот вечер Лера впервые оставила Доброслава одного и ушла. Бродила по улицам, переставляла механически ноги, двигала туда-сюда глазами как марионетка. Солнце плавило асфальт и что-то переплавляло в ее душе. Слезы пришли потом. Уже у самого подъезда уставшая женщина обрушилась на скамью и проплакала по меньшей мере треть часа. По удивительному стечению обстоятельств никто за это время не пересек двор, никто не вышел из подъезда.
Она плакала о Славе. Не о его страданиях, но о той извращенной стороне природы, которая дает жизнь человеку, чтобы уничтожить его во цвете лет. Лера не вопрошала уже, почему именно ее муж, ее самый близкий и любимый человек должен мучиться. На этот вопрос не находилось ответа в течение восьми месяцев, так почему он должен найтись теперь? К тому же, нечто подсказывло, что этого ответа вовсе не существует. И дело не отсутствие мудреца, который мог бы дать его, а в самом вопросе. Наивном, пропитанном детской верой в справедливость, Деда Мороза и всесильных родителей.
Но больше Валерия плакала о себе. Вскоре ей больше не придется готовить для мужа, убирать за ним, водить в туалет, купать, делать упражнения для слабеющих тела и разума. Мир, сжавшийся до потребностей Славы, его маленьких успехов и неудач, мир, к которому Лера почти притерлась, в котором почти освоилась, исчезнет. И что останется? Об этом она даже думать боялась. Пыталась представить себя без Доброслава и не смогла. Ее не существовало без него. Вот уже двенадцать лет как Лера перестала быть собой, она стала двухголовым и четырехруким организмом «Слава-Лера». И теперь ей предстояла мучительная процедура разделения. Они так срослись, слиплись, переплелись между собой, что смерть не могла вырвать одного из них, не покалечив второго. Не располосовав его своими острыми когтями, не отрезав половину сердца и часть легкого, не оставив огромной раны.
Валерия не просто устала, она вымоталась. Каждый день ей приходилось улыбаться через силу, и от этого уже сводило челюсти. Каждый день она ожидала, что вот-вот все начнет налаживаться, и вскоре тупая боль в груди стала ее неизменной спутницей. Это была не стометровка, на которую они со Славой рассчитывали, а марафон, и сойти с него Лера не имела никакого права. И в тот миг, когда она все-таки положила телефонную трубку, ее настигло облегчение. Такое пугающее, такое неправильное, так что вслед за ним пришел стыд.
Ей было стыдно, больно, страшно и бесконечно тоскливо. И Лера плакала, не снимая очков, занавесившись длинными темными волосами. Только через двадцать минут, когда слезы кончились вместе с воздухом, она встала, гулко высморкалась и отправилась домой.
А через две недели на город обрушилась гроза.
– Я же говорил, быстро домчим! – косясь на пассажиров в зеркало заднего вида, весело воскликнул дядя Алик.
Лера неразборчиво пробормотала: «Ну да, ну да». Сидящий рядом с ней Доброслав вовсе никак не отреагировал. Он смотрел в окно на проплывающие дома и деревья с видом довольного пса, первый раз едущего на дачу. Только что слюни от счастья не пускал.
