— Намерение похвальное. Что и говорить! — возразил Щукин, внимательно слушая Яшу. — Но нельзя же стремиться сразу ко всему множеству звезд… Однако, если позволите, я прежде всего укажу на очевидные слабости, заметные в рассуждениях ваших. Париж, конечно, давно стал звездой заветной для многих людей на земле. Он перешагнул свое национальное значение, является достоянием всемирным, всечеловеческим. Он есть то, что церковники называют Вавилон… Но именно в силу этого обстоятельства и стал он людям известен настолько, что писать о нем одновременно и легко, и немыслимо трудно. Трудно поведать человечеству что-либо неизвестное о Париже. Вот мы с вами миновали Лувр, прогулялись по Новому мосту, любуемся сейчас памятником веселому королю Генриху IV. Да был ли на нашем пути хоть один камень, не известный всем и каждому из описаний, рисунков, фотографий?.. Не только увидеть, но просто сказать что-то новое о Париже почти невозможно!
Справедливая эта мысль и самому Яше не раз приходила в голову, но он старался не удерживать ее, и она исчезала. Но теперь предстала во всей своей холодной ясности. Он понял, что избавиться от нее невозможно.
— Повторять сказанное другими, изрекать общеизвестные истины — привилегия людей, завоевавших положение в обществе, — продолжал Щукин. — Они могут себе это позволить. С их мнением считаются. Молодому человеку, только начинающему пробивать путь к общественному признанию, лишь намеревающемуся завоевать его, начинать с повторения того, что было ранее сказано другими, никак нельзя! Тут видит и кривой, на ком кафтан чужой, а чужая одежа — не надёжа, как в народе у нас говорят… Нет, уж вы не перебивайте, у меня времени мало, — Щукин щелкнул крышкой больших старинных часов. — Я ведь здесь по делам. Собираюсь осенью опять ехать в Сирию, раскапывать старые города, так надобно мне тут заручиться поддержкой. Без поддержки — беда! Разорят бакшишники!.. Так вот, Яков Александрович, милейший мой, искать надобно неведомое, открывать неизвестное. А оно хоть и не прячется, да увидеть его — задача из тяжелейших. И для ее решения прежде всего следует выработать метод. А оному следовать неукоснительно! Вы, разумеется, возразите мне, что мой-де подход чисто научный, что в литературе, а тем паче в искусстве, и из хаоса иные удачники извлекали, мол, драгоценные перлы. Но это, уверяю вас, игра случая! Хаос отступает только перед организованным разумом! Метод и сосредоточение мысли на одной цели! Без метода пропадете! Рассыплетесь на кусочки и по кусочку себя растеряете! Чтобы найти, надо знать, как искать, где искать, а главное — что ищешь!
Не давая оправдываться, Щукин напористо стал расспрашивать Яшу о его времяпрепровождении в Париже, сердито отчитал за то, что он прозевал лекции знаменитого немецкого философа, как-то по-новому раскрывшего миру учение Канта. Тот, оказывается, нарочно был для этого приглашен в Сорбонну и более месяца читал лекции при огромном стечении публики. Сам Щукин очень жалел, что не успел к началу этого изумительного цикла. Ему, впрочем, обещают достать литографированные стенограммы. Он непременно позаботится организовать хороший перевод и издание их на русском языке.
— Вот что значит метод! Ну что может быть болей известно, чем философия Канта? А вот человек, пользуясь методом, совершенно по-новому раскрывает ее значение! Нет, я вас уверяю: только с помощью метода можно чего-то достигнуть! — говорил Щукин, стаскивая с руки тесную перчатку.
Простились у решетки старинного особняка с полуразрушившимися геральдическими зверями на барельефах у тяжелых ворот. Щукин сердечно тряс руку и настойчиво несколько раз повторил приглашение заходить к нему в отель «Риц». По утрам он свободен и будет счастлив и прочее…
Яша, конечно, назавтра же прибежал к нему. Так благодаря Парижу у него появилось знакомство и сложились короткие отношения с незаурядным и очень образованным человеком, что было бы совершенно невероятно в России. Слишком уж далека там дистанция от заслуженного профессора до недоучившегося студента. Но тем и хороша чужбина, что легко сближает соотечественников.
Щукин был известен среди историков своими исследованиями древнеславянских городов и торговых путей из до-варяжского поднепровья в страны Тюркского каганата. Позднее, увлекшись теориями знаменитого Монтелиуса, он углубился в поиски останков бронзового века, сделал несколько замечательных открытий в области крито-микенской культуры, и теперь, как охотничий пес, сосредоточенно и упрямо шел по следу этой эпохи, ведущему в затерянные города Малой Азии. При этом он оставался человеком современным, живо интересующимся всем, что происходит сегодня. Глубокое проникновение в древние миры придавало, впрочем, этому интересу какую-то особенную глубину и широту. У него был как бы свой, особый масштаб для этих событий.
