Генерал Брен был уполномочен французским правительством подписать секретную военную конвенцию о совместных действиях Франции и России в случае нападения Германии на одну из сторон. Такова была цена займа, которого вот уже второй раз они добивались от Франции. Больше денег взять было негде. А чтобы заем не сорвался, решено было подразнить французов. Сразу же после подписания конвенции царь встретится с императором Вильгельмом, и встреча эта будет происходить в самой дружеской обстановке…
Отнюдь не затем, чтобы увидеться с братом, приехал Проклов в Москву. И само решение встретиться пришло ему в голову совершенно нежданно, на Николаевском вокзале в Петербурге. Он прямо оттуда и телеграфировал, прося встретить. Так, по расчету Проклова, было лучше, чем сразу же связываться с конспиративной организацией, где могли оказаться провокаторы.
Партию Проклова преследовали неудачи.
Химическая аппаратура, закупленная им в Англии и предназначавшаяся для производства взрывчатых веществ, полностью попала в руки полиции. Жандармы и полиция накрыли ротозеев во время работы. Фотографии лабораторного оборудования появились назавтра во всех газетах. Сам Проклов к этому провалу, слава богу, отношения не имел.
17 июля охранкой была разгромлена питерская боевая организация, готовившая покушение на военного министра Редигера и его помощника Поливанова. К этой организации Проклов тоже, по счастью, не имел никакого касательства. И уж совсем был далек от двух других неудач этого лета — попытки устроить крушение воинского эшелона с солдатами Волынского лейб-гвардии полка и попытки экспроприации почтового вагона на Николаевской дороге. Обе эти акции не только сорвались, но произвели жалкое, постыдное впечатление, вроде школярского озорства.
На заседании Центрального Комитета в Гельсингфорсе об этом говорилось резко и горестно. Впечатление в самом деле складывалось неблагоприятное. Надо было поправить дело: показать русскому и европейскому обществу, на что способна партия самых крайних революционеров России. Для этого и было дано Проклову ответственнейшее поручение: подготовить и совершить убийство московского генерал-губернатора генерал-лейтенанта Гершельмана, того самого, кого левые депутаты либеральной Второй Думы, ныне в бозе почившей, придравшись к нарушению некоторых юридических формальностей, а на самом доле за зверские расправы над рабочими, упорно и тщетно требовали предать суду. Суда, разумеется, никакого не было. Напротив, Гершельмана, по слухам, прочили теперь на должность военного министра.
Проклов сознавал всю трудность этого поручения. К осени 1907 года положение становилось все тяжелее, люди все ненадежнее, а дело требовало сугубой, сверхчеловеческой осторожности. Поэтому Проклов и решил на некоторое время остановиться у брата и, прежде чем открываться организации, присмотреться со стороны к ее деятелям, проверить знакомства, связи, а также подготовить тайник с фальшивыми документами и деньгами на случай неожиданного побега. Всю эту технику подпольной работы Проклов хорошо знал и любил. В партии его считали хотя недалекого ума, но надежнейшим и умелым работником, хорошим исполнителем тайных, трудных дел. Сам же он полагал себя серьезным и крупным политиком, а свое неизбрание в руководящие органы объяснял интригами личных недругов, занимавших в партии важные должности…
Брат был на семь лет старше его, что делало невозможным их близость в детские годы и окончательно развеяло в юности, когда старший брат, кончивший университет, отправился изучать трансцендентальную философию, которой серьезно увлекался, а младший с последнего курса духовной семинарии отправился в ссылку, где и сделался Прокловым. Семья их распалась незадолго до этого. Мать и обе сестры умерли в эпидемию летом 92-го года. Батька запил, потерял приход, был выведен за штат, неожиданно постригся в монастырь, там и помер под именем Иринея лет пять тому назад. Братья изредка переписывались открытками, но не встречались уже лет четырнадцать.
— А отчего ты заговорил вдруг про гостиницу? — спросил Фома Кузьмич, наливая брату чая.
— Да я надолго в Москву… — ответил Проклов, с удовольствием принюхиваясь к свежему запаху антоновских яблок.
Супруга Фомы Кузьмича, хозяйственная немка с нежным цветом лица и крупным орлиным носом, перебирала их на кухне по одному и аккуратно прятала в ящики на зиму, перекладывая чистой соломой.
— Ну и что ж? — возразил брат. — Оставайся сколько надо. Спать будешь вон там на диване. Постелем сверху перину…
— Не знаю, как у меня дальше сложится. Я, может, и не в гостиницу, а… — Проклов понизил голос. — Видишь ли, я приехал нелегально, под другим именем… И не хотел бы у тебя прописываться.
— А-а! — шепотом же сказал Фома Кузьмич. — Но, позволь… Разве ж вам не было амнистии?
Проклов усмехнулся:
— Какая там амнистия! Ты за кого меня принимаешь, куманек? Я ведь из тех Муравьевых, которых вешают!
— А! — снова сказал Фома Кузьмич и побледнел. — Но зачем тебе это?
— Что «это»?
— Зачем рисковать? Оставался бы за границей…
— Скучно там, брат!
— Ну уж!
