Фома Кузьмич вышел. Проклов некоторое время настороженно прислушивался к тому, что говорят за дверями: не агент ли охранки, выследивший на вокзале, вынюхивает его здесь? Но по взволнованной интонации пришедшего, понял, что это не то. Допил остывший чай, взял с подоконника книжку и стал листать ее от нечего делать, ища картинки. Книжка была новенькая, еще не разрезанная, изданная в Вязьме. Называлась «Свет Египта». На обложке был нарисован человек, обвиваемый змеем, по шкуре которого узором тянулись иероглифы Зодиака. Редкие рисунки в тексте были схематичны, изображая либо восточную свастику, либо шестиконечную еврейскую звезду, составленную из двух треугольников, называемую тут «Звездой Соломона». Объяснения смысла этих символов были написаны тем тяжеловесным, трудным для понимания языком, каким и пишется большинство мистических сочинений, как будто цель их сочинителей состоит именно в том, чтобы затруднить понимание написанного. Множество эпитетов, загадочных слов и оборотов, многозначительные намеки, настойчивые повторения элементарных истин…
Энергичному, жаждущему деятельности человеку постигать смысл этой дребедени было сверх всяких сил!
Отбросив книгу, Проклов стал думать о том, что он предпримет в первую очередь, когда окончательно уверится в том, что слежки за ним нет. Он знал один двор возле Брянского вокзала, куда легко было пройти незамеченным. Там он устроит свой тайник. Было условлено, что после акции Проклов переберется в провинцию и осядет там на некоторое время.
Московской боевой организации, как любой группе, не им самим подобранной и сформированной, он не доверял. Разумеется, зная адреса и явки, было нетрудно установить, кто, собственно, входит в организацию, познакомиться, затем сблизиться с одним из ее рядовых членов, через него войти в группу и, пользуясь преимуществом неофита, хорошенько разглядеть все то, что бывает обычно скрыто от руководства.
Это, правда, требовало времени, но Проклов не думал спешить. Убийство Гершельмана было таким делом, на которое не жаль потратить два и даже три месяца, лишь бы оно удалось наверняка. Если бы удалось приурочить его к началу работы Третьей Государственной Думы, это нанесло бы самодержавию долго не заживающую рану…
Всякое политическое убийство, если только оно не делается при скрытом пособничестве властей, невероятно трудно осуществить. Всегда может встать на пути непредвиденное препятствие, которое полностью перечеркнет расчеты и планы. Какой-нибудь дворник, городовой, подвыпивший патриот-прохожий, а то и просто младенец на руках глупой бабы, замешкавшийся между исполнителем и его целью. А внезапная болезнь исполнителя? А страх? Слабость? А идиотская жалость к намеченной жертве, как у той питерской дуры по кличке «Белая Лилия», которая накануне акта взяла вдруг да и сама отравилась газом, оставив разоблачительную записку, заканчивающуюся словами: «Белая Лилия умирает, а министр пусть живет!»
Сопляки! Недоноски!
Проклов с невольным огорчением вспомнил Заврагина. Вот на кого еще можно было бы положиться, но его нет под рукой, он далеко, бороздит моря где-то. Проклов раздраженно поднялся и стал ходить по маленькой комнатке из угла в угол, стискивая руки за спиной. Он должен все продумать! Случайности быть не должно! В крайнем случае он пожертвует собой! Да! Надо пожертвовать!
В любом случае Гершельман должен умереть!
Северной макушкой своей Земля отворачивалась от Солнца, и все полушарие, на котором родилась и выросла великая цивилизация фабрик, небоскребов, железных дорог, аэропланов и пушек, вскормленная и питаемая растущим могуществом денег, медленно, но неуклонно погружалось в пору холодных дождей, ветров, листопадов, метелей и стуж. Зверье в лесах обрастало пушистым мехом, люди тоже рядились в меха, доставали из сундуков теплые шубы и валенки, пускали в ход тряпки и ветошь, подкладывали сено в просторные лаптишки, переводили ягнят и телят из сараев в смрадную духоту изб. Над трубами домов с утра и до поздней ночи клубились дымки.
На сибирских реках давно прекратилась навигация. Остановились волжские и днепровские пароходы. Вмерзли в лед баржи. Разбрелась с пристаней голытьба. Одни по деревням, другие по лесам и дорогам — разбойничать, сбившись за лето в шайки единомышленников. В каторжном бараке вода в питьевой кадке замерзала к утру. Острожники разбивали лед ковшиком и жадно пили, отгоняя губами плавающие льдинки.
