Царь Николай Второй выехал на охоту по первой пороше. Зверовщики гнали мимо него дичь, а он стрелял, радуясь своей меткости. Штуцер, подаренный ему императором Вильгельмом во время последней встречи, был и в самом деле ружьем исключительных достоинств. Вильгельм настойчиво лез в дружбу, стараясь во всем угодить. Стремление это было неизменным и непрерывным все годы. Во время недавней войны он даже предложил русские войска снять с западной границы и отправить их на восток. «Я один буду охранять общую границу», — высокопарно писал он ему. Войска Николай оставил: западный край бунтовал. Но пушки решился снять. Отправил в Маньчжурию. Они там достались японцам…
За дружбу с Вильгельмом ратовала жена. За нее же ратовал и Распутин. Да и сам царь в глубине души склонялся к тому, что эта дружба была ему полезней, чем альянс, но деньги — царь царей и бог богов современного мира! Обстоятельства, более могущественные, чем воля императоров, разводили пути России и Германии.
На недавней встрече в Свинемюнде Вильгельм пожаловал Николаю звание адмирала германского флота. В ответ Вильгельм был объявлен адмиралом русского флота. Эта идиллия завершилась возмутительным конфузом: на царской яхте «Штандарт» сломались машины, и германская эскадра вынуждена была целый день рыскать по морю, разыскивая своего августейшего гостя и новоиспеченного адмирала…
«На бедного Макарку все шишки валятся!» — посмеивались читатели газет, вспоминая, как много конфузов такого рода случилось с государем за минувшие тринадцать лет его царствования. Комментировать и обсуждать эту Unannehmlichkeit[18] и русским и немецким газетам было воспрещено. Но что же тут комментировать? Комментарии, как говорится, излишни! Сам факт достаточно красноречив.
Лукавые газетчики сумели придать этой встрече еще один обидный и весьма понятный для русского уха оттенок, хотя придраться к этому было совершенно невозможно. Например, так было написано: «По своему историческому значению встречу императоров в Свинемюнде можно сравнить лишь с недавней такой же встречей в Скверновицах». Сочетание этих двух названий, поставленных рядом, потешало русских людей. «От Скверновиц — к Свинемюнде» — озаглавила одна проклятая газетенка свой наивно-ядовитый обзор. За три окаянных года русская печать совершенно отбилась от рук!
Посылая пулю за пулей в ни в чем не повинных оленей и косуль, царь мысленно представлял на их месте ненавистных революционеров и радовался, видя, как они падают и бьются на снегу.
За ужином в охотничьем домике он пил чай с молоком и просматривал бумаги, привезенные ему специальным курьером. В одном доносилось о волнении в пересыльной тюрьме Охрана вынуждена была открыть пальбу, убиты четырнадцать арестантов. Николай написал на ней: «Молодцы! Не растерялись! Передать охране царское спасибо!» Другая бумага была от военного министра Редигера. Касалась она того, где разместить заказы на новые пушки. В осторожной ноте французского правительства высказывалось мнение, что, если заказ будет передан заводам Шнейдер-Крезо, это будет рассматриваться общественностью Франции как дружественный акт и сильно поможет размещению русского займа. Со своей стороны, генерал Редигер утверждал, что пушки Круппа превосходят по качеству шнейдеровские. Поэтому заказ все же следует передать Круппу, а Франции объяснить в том смысле, что они, мол, должны быть заинтересованы в усилении боевой мощи своего военного союзника… На этой бумаге царь, соглашаясь с военным министром, написал: «Не по милу хорош, а по хорошу мил!..»
В Таврическом дворце тем временем собралась на очередное свое заседание новоиспеченная Третья Дума, которой газеты прочили существование долгое и безоблачное. «Получилась Дума православная, великорусская, дворянская, помещичья, образованная, степенная по возрасту — и все это в такой степени, какую трудно было ожидать», — похвально писалось в них. Половину мест занимали чиновники. Центр перешел к октябристам. Вместе с монархистами и правыми последние составляли безусловное твердое большинство. Председателем Думы избран был Хомяков — сын известнейшего славянофила, крестник Николая Васильевича Гоголя. Благонамеренные идиоты видели в этом некое счастливое предзнаменование для Руси. Какое именно, сказать не могли, но, тем не менее, поднимали палец с торжественным и многозначительным видом. Василий Михайлович Крылов, сидевший на хорах с гостевым билетом в кармане (Дранков устроил через свои связи), охотно соглашался с теми, кто говорил: «Это символично!» Символ, несомненно, был. Вот только в чем его значение? Как разгадать тайный смысл того, что над Думой витает незримо тень великого сатирика?..
