— Я бы поехал в Киев, — сказал Проклов, — Во-первых, это мой родной город. Я там каждую подворотню знаю! Во-вторых, я не был там с девяносто четвертого года. Никто не знает меня в моем нынешнем положении, а если кто помнит, то единственно как семинариста… Я нарочно избегал Киев, держа его про запас! Естественно для меня ехать в Киев, связаться с тамошней организацией, если она еще есть на воле, посидеть в карантине и потом включиться в работу… А впрочем, как хотите… Мне, повторяю, наплевать!..
— Унижение паче гордости… — пробормотал Озмиев, раздумывая. — Полноте, Илья Кузьмич!.. Работать так уж работать! Между прочим — это мысль! В Киеве служит подполковник Кулябко… Мой соратник, единомышленник и близкий друг. По знакомстве с ним вы его полюбите, я уверен. Он относительно вас будет предупрежден… Можете ему доверять слепо, не подведет никогда! Вся наша дальнейшая связь будет идти, значит, через него… Прекрасно! Также через него вы будете получать и свое денежное содержание. Оклад вам пока установим полтораста целковых помесячно. Постараемся добиться большей суммы. Но это трудно, не объясняя. А объяснять не хотелось бы. Так что оклад пока невелик!..
— Наплевать! — сказал Проклов.
— Нет, зачем же? Денежки всегда нужны. Деньгами пренебрегать не надо. В деньгах — власть и свобода, более надежная свобода, чем та, за которую вы так беззаветно и слепо сражались, Илья Кузьмич! Свобода для тех, кто ее достоин. Вы вдумайтесь в эту идею. Ведь свобода для всех — это неволя для лучших. Освободить раба, чтобы заковать героя! Вот ведь реальный-то смысл идеи всеобщей свободы. И вы это сами в глубине души сознаете… Не можете не сознавать.
Дул хамсын, и вся южная половина неба была желтой от пыли. Там лежала великая африканская пустыня, которую никто еще не осмелился пересечь из конца в конец ни пешком, ни на верблюдах, ни на ломких и капризных автомобилях. Мельчайшие частицы далеких песков насыщали воздух, вязли в зубах и ноздрях, оседали на одежде, заставляя пронзительно скрипеть огромные колеса размалеванных повозок, в которых насмешливые мавры возят от чуда к чуду усталых, тупеющих туристов.
От дикого скрипа начинало ломить зубы. От желтого неба пусто становилось на душе.
С группой разноязычных путешественников, которых ловкие куковские ребята, передавая с рук на руки, тащили вдоль берегов колыбели современного человечества, и Яша Рузанов трясся в повозке. Ехал к развалинам великого некогда Карфагена.
Жадное любопытство, которое вызывали в нем поначалу останки великих цивилизаций, скоро насытилось и сменилось готовностью смотреть все, что покажут, с одинаковым юмором взирая на обломки гранитного истукана, высеченного пять тысяч лет назад, и на девчонку в измаранном платьице, доящую козу возле этих обломков, поглядывающую из-под неправдоподобных длинных ресниц на праздных ротозеев и, верно, думающую про себя о том, что нехудо было бы выдоить что-нибудь из этих неверных!
Как-то бессонной ночью, в душной гостинице, лежа в постели под противомоскитным пологом, под которым все-таки — з-з-з-з — невидимо и настойчиво жужжала парочка ядовитых господних творений, жаждущих его крови, Яша подумал о том, что воспоминания, в сущности, подобны развалинам. Что остается в душе от сладостных ощущений? Где те мысли, которые так ярко вспыхивали вдруг, освещая переживаемое то радостью, то торжеством, то печалью? Где лица, ландшафты, события, долгие, волнующие разговоры, прикосновения?
«Нельзя дважды войти в один и тот же поток», — сказал ученый грек. Другой грек, ученый и лукавый, возразил на это, что и однажды в один и тот же поток войти нельзя. Струи его, бежавшие, пока ты входил, будут уже далеко, когда ты выйдешь из него. И в этом есть правда: войдешь в один поток жизни, а выйдешь уже совсем из другого. А если заглянуть в необозримую даль времени, отрешась от мгновенности своей жизни, то увидишь, что и камни льются как струи, омывая землю, а горы — лишь гребни каменных волн, гонимых ветрами вечности…
Почему-то все чаще, все настойчивей вспоминались щукинские слова о необходимой сопричастности его к русской народной жизни, про которую он знал, в сущности, так мало… Что за сопричастность, в чем и каким образом должна она выражаться? — спрашивал себя и не мог ничего ответить.
Русские деньги дали ему возможность поглазеть на Европу, пересечь лазурное теплое море, заглянуть в Африку… Чему научили они его? Стоило ли ему так жадно хватать эти деньги? Не лучше бы знать свой шесток?
— Карфаген! Это Карфаген! Карфаген! — закричали, каждый по-своему, разноязычные ездоки, поднимаясь с сидений и толкая друг друга.
Есть слова, которые нельзя слышать без волнения. Хотя что, собственно, такого за ними?
Ни колонн, ни статуй, ни даже стен не осталось от соперника могучего Рима. Лишь каменные зубья торчали из сухой и бесплодной земли.
Повозки остановились. Туристы вылезли, расправляя затекшие члены и хищно поглядывая кругом: не завалялся ли сувенир?
Куда там!
