Как сверкали, наверное, в лучах все того же неизменного солнца кривые сабли, как развевались бурнусы скачущих на конях и верблюдах кочевников! Радостная гортанная речь их мешалась с воплями бегущих. Врезалось летящее тяжелое копье в живую плоть, и раскрывалась утроба под легким, будто скользящим ударом дамасского клинка. Тревожно и радостно сияли желтые от гашиша глаза всадников, восторженный визг издавали их раскрытые рты. А с того холма, наверное, смотрел на это побоище старик, весь в белом, сидящий на белом коне, в седле, отделанном серебром, перебирал жемчужные четки и мысленно возносил благодарственные молитвы пророку, наградившему его на склоне лет этой великой победой…
И вот — лишь серые зубцы, торчащие из серой земли…
Высохла кровь, шакалы растаскали кости убитых, ветер унес пыль тлена их. Где их имена, где сокровища, в какую всепожирающую бездну ушли труды их и надежды?
Сувениры пришлись в самый раз. Неважно, что их слепили вчера, глина была свежа, а позолота липла к пальцам. Зато глина была та самая, из которой построен был Карфаген, а руки, лепившие фигурки Ваалов и Молохов, несомненно, принадлежали потомкам жителей того великого города. Уж насчет этого можно было не сомневаться, стоило вспомнить изображения Ганнибала.
Судя по яростным кликам, божбе и проклятиям, передался потомкам и былой воинственный пыл, но у нынешних ганнибалов он весь, без остатка перешел в торговый энтузиазм. С воплями бросались они на туристов, толкаясь, грозно выкрикивали цены, совершенно фантастические. Если первая атака была отбита, они тут же кидались в следующую, потом снова и снова, с плачем и проклятьями снижая цену, деморализуя и ошарашивая покупателя, который невольно впадал в панику, платил за пустяковую безделушку вдвое, втрое, а то и впятеро больше, чем за ту же самую нитку бус или уродливую глиняную фигурку просили в киоске возле отеля, где, кроме того, сувенир бесплатно заворачивали в мягкую бумагу и клали в красивую коробочку…
Получив деньги, продавец немедленно приходил в еще большее отчаяние, делая вид, что продешевил, и неистово вопил, изображая, будто раздирает одежды. Это было что-то вроде моральной компенсации одураченному покупателю. Ему давалась возможность поверить на мгновение, что в торговой схватке именно он победитель… Затем продавец выхватывал из складок одежды новую чепуховину и кидался с нею на новую жертву, в новую торговую битву.
«Торговля — та же война! — насмешливо думал Яша, наблюдая. — Те же наступления, окружения, обходы, те же хитрости и надувательства, только в преображенном виде. Кровь превратилась в деньги. Трагедия стала комедией… Вечное круговращение жизни!»
Он держал нейтралитет, желая путешествовать налегке, без камней и глины в чемоданах. Это было не так-то просто, но у него был безошибочный прием. Едва лишь какой-нибудь хитрый старикашка нацеливался на него, таинственно шепча, что у него есть подлинная карфагенская монетка иль что-нибудь в том же роде, он молча выворачивал пустые карманы. Туземец тут же смывался. Пустые карманы есть пустые карманы!
По сравнению с грязной и нищей деревней, где они покупали сувениры, даже дешевый французский отель для туристов, не склонных роскошествовать, казался образцом современной цивилизации. После обильного обеда на террасе с видом на море и цветочным бордюром, выложенным по каменному ограждению, Яша почувствовал тяжесть в желудке и решил прогуляться по городу.
Был рамазан. На узких туземных улицах Туниса сидели застывшие у стен фигуры людей, уставших от голода. Во время этого поста правоверным мусульманам не позволялось ни есть, ни пить, ни курить, ни любить в течение всего дня — от рассвета до заката.
Лавки были открыты, стучали молотки медников, строители укладывали камни, возводя стену, но все двигалось в каком-то странном, замедленном темпе. Люди надеялись этим ускорить томительное течение времени, приблизить желанный час ночного пиршества.
Иногда встречались женщины, укутанные во множество одеяний, большею частью толстые до того, что даже сквозь складки одежд было видно, как жир колышется на каждом шагу. Яше уже сказали, что, по мнению тунисцев, очарование женщин возрастает вместе с объемом и весом их тел. Краем шали они прикрывали лицо, но выпуклые черные глаза их смотрели дерзко и весело. Рамазан — праздник ночи — был их праздником.
В щели узких улиц, спускающихся к берегу, было видно, как густо синеет море с приближением вечерней поры.
Яша уже подходил к туземному базару, когда послышался выстрел из пушки, возвестивший наступление ночи. Из-за далекого расстояния он показался ему слабым хлопком. Для тех же, кто ждал его с нетерпением изголодавшегося, этот тихий, далекий звук прогремел, очевидно, как труба Джебраила. Яша увидел то поразительное зрелище, которое можно видеть лишь на Востоке в вечерний час рамазана.
